Чтение онлайн

Сержант возвратился с новостями, что высокого негра видели с группой медников-кочевников, покупавших провизию на базаре совсем неподалеку от западной части Бэб-Марракеш. Он зашел в лавочку, но хозяин смог сообщить очень мало. Сержант думал, что медники разбили лагерь около нового аэродрома.

— Что ж, пойдемте на чертов аэродром! — потребовал Квелч, как будто решив испытать все возможные неудобства и преодолеть все препятствия в этих, на его взгляд, бессмысленных поисках. — Fiat justitia, ruat caelum! [259] И прочее, и прочее.

Таким образом, у нас просто не осталось другого выхода, кроме как поехать под дождем по недавно проложенной широкой черной дороге, мимо современных бетонных и сталелитейных заводов, к необъятной блестящей полосе на горизонте, которая казалась такой же плоской, как Канзас. Там стояло очень маленькое белое здание контрольно-таможенной станции, а в дальнем конце поля шумел новый одномоторный почтовый самолет, биплан «Вилье» последней модели, с гербами Франции и ее Почтовой службы. У каких-то разрушенных фермерских построек, грязные стены которых были кое-как очищены во время модернизации, мы отыскали брошенный лагерь медников. Они оставили обычное скопление мусора и дерьма, но не было никаких признаков мистера Микса или следов его недавнего присутствия.

— Нам нужно взять берберскую ищейку, — заявил капитан Гурель. — Если эти люди захватят вашего друга или навредят ему, не волнуйтесь — мы вскоре все узнаем.

Но мне, по крайней мере, было ясно, что капитан считал экспедицию пустой тратой времени. Он с подозрением осмотрел и пнул черно-красный бумажный мешок из-под сахара, напоминавший деталь костюма французского провинциального пьеро, — из мешка вывалился полусгоревший труп младенца.

— Девочка. — Он покачал головой. — Но мы еще доберемся до них…

Он вздохнул и заговорил с сержантом по-арабски. Тот отсалютовал и, подхватив винтовку, занял пост. Мы вернулись в Касабланку в напряженном молчании.

— Мы перерабатываем, — внезапно сказал капитан Гурель. — С тех пор, как Лиоте ушел.

Капитан Гурель заверил нас: он пошлет телеграмму на «Надежду Демпси» сразу же, как только узнает, что случилось с мистером Миксом. Нам пришлось удовлетвориться этим. Мы возвратились на корабль, сообщив миссис Корнелиус, что весь гарнизон Касабланки был брошен на поиски нашего друга и медников, которые, возможно, захватили его. Мы также сообщили о случившемся американскому консулу. В глубине души я задумался о том, не поддался ли Джейкоб Микс какому-то странному искушению: может, он отправился в сердце Африки в поисках того, что мог бы назвать своей родиной. Я, конечно, понимал эту тоску по месту, именуемому домом. Не проходит и часа, чтобы я не вспомнил Киев и те счастливые годы до войны и революции, отнявших у меня прошлое, мать и сестру.

Миссис Корнелиус впала в такую ярость после этого неожиданного, но едва ли трагического происшествия — я тоже испытывал немалую привязанность к мистеру Миксу, но не мог бояться за человека, отличавшегося подобной исключительной находчивостью, — что покраснела как рак и едва не обвинила нас обоих в том, что мы продали негра за арабское серебро.

— Он нитшего не говорил, быдто собирается уходить, — сказала она. — Я бы потшуяла. Я всегда тшуяла такие штуки.

— Что ж, мадам… — Резкость капитана Квелча была вполне понятна: ведь он потратил столько бесценного времени, пытаясь разыскать нашего Микса, сбившегося с пути. — Похоже, вашего негра похитили цыгане. Или он сбежал с ними, чтобы присоединиться к бродячему цирку. А может, он стал каннибалом. Или они убили его, продали или принялись поклоняться ему как дьяволу. Мы все скоро узнаем. Pastor est teu Dominos [260] . А пока извините меня — я должен вновь заняться кораблем. Мы только что обнаружили серьезную недостачу — несомненно, кражу совершили тогда, когда поднялся такой оглушительный шум из-за мистера Джейкоба Микса. Я был бы очень признателен, полковник Питерс, если б вы присоединились ко мне нынче вечером после ужина.

Коротко отдав честь, он вернулся на мостик.

Миссис Корнелиус осталась недовольна. Она обвиняла меня в том, что я приложил недостаточно усилий, чтобы найти человека. Она напомнила: мистер Микс спас мне жизнь. И как, вопрошала она, я отплатил другу? Я рассказал, что сделал все возможное. Я был уверен, что мистер Микс найдет способ присоединиться к нам в Александрии или, вероятно, даже в Танжере, если он не вернется и не передаст никаких сообщений до нашего отплытия. Лично я все еще чувствовал, что он вернется, возможно, пристыженный, возможно, слегка хмельной, возможно, с тщательно продуманными оправданиями, — до того как мы отчалим. Но я оказался неправ. Когда на «Надежде Демпси» подняли якорь и нос корабля рассек мрачные волны, мистера Микса в нашей компании не было.

Только поздно ночью, когда я присоединился к капитану Квелчу в его каюте, он сообщил просто сокрушительные новости. Один из наших кинопроекторов был украден — несомненно, во время переполоха из-за мистера Микса, пока мы преследовали его по базару; и что еще хуже — исчезли почти все коробки с фильмами — все приключения «Аса» Питерса. Только они фактически и доказывали мой актерский успех в кино! Воры украли единственные вещи, которые им показались ценными.

— Бог знает, что они с ними сделают.

Капитан сообщил полицейским о краже. Они заверили его, что определят местонахождение преступников и сохранят наши фильмы и оборудование. Полицейские дадут телеграмму, как только у них будут какие-то новости.

— Не волнуйтесь, старина. Они всплывут на Бэб-Марракеш завтра, и полисмены наверняка их отыщут.

Его искренняя уверенность меня убедила.

Успокоив стенающую Эсме, принеся ей ночник и лауданум и расставшись с миссис Корнелиус, которая так и не смирилась с исчезновением мистера Микса, я просто изнемог. Я тоже сожалел, что лишился такого верного спутника, но, возможно, подобные утраты мне были знакомы лучше, чем всем прочим. И я научился переживать их в тишине, отвергая само существование утраченного и изгоняя все воспоминания о нем. Я переносил потерю своих фильмов со стоическим спокойствием, которому мог бы позавидовать даже Квелч.

Нам обоим нужно было о многом подумать. Мы решили не рассуждать о судьбе мистера Микса или о судьбе моих фильмов, пока у нас не появится каких-то новых сведений. Вместо этого я слушал рассказы капитана Квелча о его приключениях на Золотом Берегу [261] перед Первой мировой, в результате которых он стал хозяином белой девочки не больше тринадцати лет от роду.

— Эту немку покупали и продавали несколько раз после похищения — а похитили ее где-то в Конго, когда ей исполнилось семь. Ее отец руководил бельгийской горнодобывающей компанией. К счастью, я немного говорил по-немецки, и она, казалось, очень обрадовалась и растрогалась, услышав знакомые слова. Она была прекрасной малышкой и с богатым опытом, как вы можете догадаться. Я вскоре призадумался, оставить ли ее себе, или сообщить родственникам и потребовать причитающуюся награду. Но эта затея, увы, не удалась. Все ее близкие умерли, так что пришлось ей остаться со мной. Я наслаждался ее обществом почти целый год. — Он плеснул в стаканы еще немного коньяка, а я развернул бумажный пакет с нашим кокаином. — Как нажито — так и прожито, да, Макс? Я, к несчастью, решил перебраться на Яву. Она подхватила что-то диковинное и неизлечимое внутри страны, когда я работал на реке неподалеку от Пурвакарты. Мне пришлось оставить ее с какими-то монахинями в Бандунге [262] . Я часто думаю, что с нею сталось.

Мы сошлись на том, что les femmes — прекрасная слабость, которой, явно или нет, мы оба будем всегда потворствовать. Мне пришлось признать, что Эсме, при всем моем восторге и восхищении, иногда своими капризами доставляла больше неудобств, чем радости. И все же что я мог поделать? Я неизменно был рабом женщин. Капитан Квелч увидел это свойство моей натуры и поделился со мной собственными романтическими воспоминаниями. Он обладал спартанским благородством, греческим стремлением к безупречности, спокойствию и равновесию во всем, терпимостью к любым путям, на которые ступали люди в поисках духовного и чувственного совершенства; капитан всегда отличался любопытством и поистине исследовательскими склонностями, он всегда находил нехоженые дороги — таким же мне казался и Коля, особенно в наши петербургские дни. Возможно, мой новый друг, как и Коля, воплощал византийский, а не римский идеал.

— Dux femina facti! [263] — С этим философским замечанием старый морской волк склонился к своей порции «снежка». — Мать предупреждала, что женщины доведут меня до погибели. Но я навсегда останусь неизлечимым романтиком, друг мой.

И я снова отметил, в сколь многих отношениях капитан Квелч стал моей настоящей родственной душой.

Грамотность — наш самый ценный дар, источник памяти и мифа; источник всего, что мы теперь называем цивилизацией, и средство, которое помогает нам сохранить здравый смысл. Это способ связи Прошлого и Настоящего; через него мы постигаем мир и всю вселенную. Здесь, в Средиземноморье (где я несколькими годами ранее родился заново), 18 декабря 1925 года, всего за месяц до своего вступления во вторую четверть века, я постиг истинное значение грамотности, попытавшись вообразить эмоции первого человека, осознавшего возможности письменного слова!