Чтение онлайн

У Стерна дрожали руки. Он схватил Джо за локоть.

Я скажу тебе, что я сделал. Я перерезал ей горло.

О Господи,закричал Джо, в этом нет твоей вины.

Стул Стерна с грохотом упал на пол. Он вскочил на ноги, взглянул на Джо дикими глазами и стал отступать к двери, неуклюже спотыкаясь.

Погоди,позвал Джо, нельзя же убегать просто так. Мы должны поговорить. Не убегай.

Стерн смотрел на него – затравленный зверь в ловушке, огромный, сгорбленный и нескладный. Он наткнулся на стул и, по-прежнему пятясь, ударился о стол и прижался спиной к двери, яростно дергая дверную ручку, пытаясь вырваться.

Стерн,ради Христа. Погоди.

Дверь с грохотом открылась. Пустой прямоугольник темноты, через который, крутясь, пролетали снежинки. Джо почувствовал на лице шквал холодного воздуха. Он сидел, глядя на ночь и снег в пустом прямоугольнике двери.

Не убегай.Однажды, в этой самой комнате, Стерн сказал то же самое ему. Это было двенадцать лет назад, еще до Смирны. Странно, подумал Джо, как это получается: когда хотим помочь кому-то, мы всегда произносим одни и те же слова. Кто-то пытался помочь тебе, когда ты тонул, и утешал тебя этими самыми словами, а двенадцать лет спустя ты говоришь то же самое ему. Говоришь и говоришь, и так без конца. Но иногда просто нельзя не бежать, просто нельзя, ты бежишь от себя, ты просто не можешь иначе, ты пытаешься выжить во тьме и холоде. Каждый рано или поздно становится жертвой, пытаясь выжить, – каждый.

Сколько еще Стерн протянет со своим морфием? Принимать морфий и жить безнадежной мечтой о родине, которой никогда не будет, о родине для арабов, евреев и христиан, – и верить в нее, несмотря ни на что. Сколько еще? Бежать.

Дверь со стуком захлопнулась. Ветер, рвущий переулки в клочки, захлопнул ее, запечатав тьму и холодный крутящийся снег, в земле, текущей молоком и медом.

Он был уязвим, Стерн, и поэтому его любили. Грузный и нескладный, он катился по наклонной плоскости, все еще пытаясь верить, и поэтому его любили. Все хотели верить и хотели прикоснуться к человеку, который имел мужество верить. Но ни у кого не достало на это сил. Никто не мог. Сколько еще осталось Стерну?

Бежать.

Араб за передним столиком снова захрапел под газетой. Джо оттолкнул стул и устало поднялся на ноги. Он пытался, но это не сработало. Сначала маленький шаг, а потом пустота. Но может быть, однажды Стерн вспомнит этот маленький шаг, может быть, когда-нибудь, он будет все глубже и глубже проваливаться в свои безнадежные мечты под действием морфия, но это ему хоть немного поможет.

Да, Стерн.Одно из тайных имен Бога.

Владелец кофейни вяло проковылял к столику, выдавив из себя масляную улыбку.

Почему бы и нет, подумал Джо. А ему самое время получить чаевые, если он, конечно, помнит, что такое чаевые. Это для него сейчас важнее, чем снег и безмолвие, чем тьма, у него свои заботы – как бы прокормиться, как бы наладить жизнь. Стараться изо всех сил. Блуждающие глаза и гнилые зубы, хромота и попытки втереться к тебе в доверие – старается изо всех сил.

Хотите женщину, господин?

Нет, спасибо.

Мальчика?

Нет, спасибо.

Кого-нибудь еще? Сегодня холодно.

Знаю.

Снег, холодно. Не та ночь, когда стоит сидеть в одиночестве.

Знаю.

Гашиш?

Нет.

Так чего вы хотите?

Ничего, совсем ничего. Вот. Держи.

Араб взглянул на пачку банкнот. Он расплылся в улыбке.

Вы еврей?

Нет.

Христианин?

Да, родился христианином.

Тогда счастливого Рождества.

Гляди-ка, угадал. Спасибо.

Глава 15Шейх Ибрагим ибн Гарун

Что это за игру мы ведем, Каир? И где она на самом деле началась?

Пришло Рождество, и Каир принес ведра омаров и шампанское на маленькую крышу в Армянском квартале, где жил со своими голубями Джо. Стоял промозглый холод, небо было затянуто облаками, но они выставили столик на воздух, чтобы в последний раз посмотреть на расстилающийся перед ними город, потому что их время в Иерусалиме истекало.

И вот опять мы в пальто, задумчиво сказал Джо, как в тот первый день, двенадцать лет назад, когда мы сидели на полу в задней комнате лавки Хадж Гаруна. Интересно, какие иногда бывают совпадения. Кстати, Каир, я рад, что ты пришел. Омары, роскошь-то какая, подумать только…

Знаю. Если бы не я, сидел бы ты в своей каморке, скрючившись над очагом, и любовно тушил потихоньку какой-нибудь мерзкий кусок мяса.

В самую точку, и это тоже было бы совсем неплохо, но омары гораздо лучше. Хорошая получилась встреча, такую здорово вспоминать, когда жизнь вроде подходит к концу и ты в каком-нибудь далеком уголке света ковыляешь на подкашивающихся ногах, скрипишь всеми суставами и проклинаешь тот день, когда родился, и уж конечно проклинаешь наступление еще одного Рождества, потому что какой смысл его отмечать и притворяться счастливым, когда все уже позади и ничего больше не будет? И может быть, даже пьешь в праздник из своей собственной посуды, как обычно под Рождество, ведь это черный день в Ирландии, не в последнюю очередь потому, что пабы закрыты. И вот ты сидишь один, грустишь, качаешь головой и сердито бормочешь что-нибудь вроде того, как плохо кончается жизнь, что все-то ты на свете перевидел, хотя по большей части это были только расплывчатые пятна. И тут ты неожиданно понимаешь, что стакан уже у губ, и заглядываешь в него, прямо в этот глиняный колодец своей души, и присматриваешься хорошенько, и говоришь сам себе: постой-ка, ты, мерзкий пройдоха, как ты мог забыть то прекрасное Рождество, давным-давно, когда ты сидел на крыше в Иерусалиме и вы с другом пировали, как лорды, а у ваших ног простирался сам Священный город? Прямо перед вами, ты, неблагодарный хмырь, старый брюзга. И когда тебе придется это признать, ты уже не проклинаешь все, что видишь, и улыбаешься пойлу в стакане. Может, я и несчастен, скажешь ты тогда, но ведь были в жизни такие минуты, были, эти прекрасные редкие минуты, и все того стоило только из-за них, все того стоило из-за этих сладчайших редких минут, просто сладчайших. Вот именно это ты и скажешь, и обретешь истину к концу потраченной впустую жизни. Так поднимем за это бокалы, Каир, детка! За эту минуту и никакую другую!

Каир рассмеялся. Он откупорил еще одну бутылку шампанского, и голуби взлетели от громкого хлопка. Они следили за тем, как голуби взмывали над крышей и медленно возвращались, устремляясь вниз сужающимися кругами.

Господи, им сегодня и отдохнуть-то толком не удастся, со всеми этими шампанскими выстрелами. Но приятно посмотреть, как они нарезают круги над головами и всегда возвращаются к дому.

Кто будет их кормить, когда ты уедешь?

Не знаю, но, наверное, найду какого-нибудь нищего или фанатика, на такое в Иерусалиме всегда рук хватало. Слушай, Каир, я тут думал, почему ты хочешь, чтобы Мунк выиграл все наши деньги?

Почему бы и нет? Разве это не естественно? Мы начали игру втроем, и мы двое выпадаем, так что он должен выиграть.

Да все в порядке, я не возражаю, но у меня все равно есть такое, знаешь, чувство…

Какое чувство?

Что это не просто так. Есть еще одна причина. Давай признаемся, Каир, детка, ты бесстыдно сентиментален. Так есть другая причина или нет?

Каир наклонил голову и улыбнулся.

По семейным соображениям. Вот тебе другая причина.

Джо кивнул. Он раскусил хвост омара. Сок брызнул ему в лицо, и он вытер его, облизывая пальцы.