Чтение онлайн

Иисус не нашелся сразу, что ответить, и тут заговорил первый из заключенных:

— Я не махал пальмовыми листьями. Я хотел под шум этот разжиться оружием, а меня захватили как вора-разбойника. Но я же не дурак, чтобы сказать нет. Сознаться, что я зелот-кинжальщик именем Варавва, — глубоко вздохнув, добавил отрешенно: — А-а-ау все одно крест. Что разбойнику, что сикарию, убивающему ненавистных римлян и продавшихся им евреев! Если, конечно, не сотворишь ты, Назаретянин, чуда…

— Нет. Не сотворю.

— Тогда на рассвете — на крест, — огорченно заключил один из захваченных в торжествующей толпе у Храма.

— Нет. Завтра не распнут.

— По твоему чуду? — хмыкнул Варавва.

— Нет, — ответил Иисус. — Но я это знаю.

— Тогда, может, помилуют ради Пасхи?

Ничего не ответил Иисус. В тайне он тоже на это надеялся, и ему все чаще и чаще вспоминалось благословение посланца Великого Творца на горе в Кесарии Филиппа, из которого вытекала надежда на замену его жертвы на жертву овном. А то, что завтра не произведется распятие, он знал точно: утром суд синедриона, затем утверждение приговора (оправдательного или смертного) прокуратором, а на все это уйдет почти полный день. Послезавтра же — канун Пасхи.

Совсем немного длился разговор в темном подземелье, и узники затихли. Может, уснули? Иисус же не смежил глаз. Ом готовился к суду, к открытой, безбоязненной дискуссии и подбирал самые убедительные ответы на вопросы по главным мотивам расхождения его идеи с тем, как лицемерно подогнали закон Моисея фарисействующие под свое понимание морали, подменив глубинную суть Закона на внешнюю обрядность.

Вместе с тем, нет-нет да и всплывает в памяти глас посланца Божьего на горе Иермона. И вот… Храм Соломона на горе Мериа, где некогда Авраам приносил в жертву Богу своего сына Исаака. Не символично ли это, не произойдет ли замена на агнеца?

Прошло довольно много времени. Должно быть, уже утро. Вот-вот за ним пожалуют. Они постараются провести его в Храм по лестнице из крепости Антипы до того, как в Храме соберется много паломников, Иисус раскусил замысел первосвященников и верных им служителей: все провести быстро и без большой огласки.

Чувство времени не подвело. Вот послышались дальние шаги. Приближаются медленно, но верно, гулко тормоша мертвую тишину. Вот скрежет ключа в амбарном замке, вот щелчок задвижки, и громогласно звучит повеление:

— Иисус из Назарета, выходи!

Тройка легионеров ведет его из подземелья к выходу, где его уже ждут храмовые стражники с палками в руках. Со стражниками еще и пара членов синедриона. Те объявляют Иисусу:

— Тебя ждет высший праведный суд. Ты обвинен в соблазне.

— Я готов опровергнуть все обвинения.

Не освободив от пут, Иисуса повели в плотном кольце к лестнице, ведущей из крепости в Храм через портики и двор язычников.

Портики миновали без остановки, спешно пересекли двор язычников, там стражники особенно плотно облепили Иисуса, хотя во дворе еще никого не было. Наконец, заведя во двор священников, освободили Иисуса от веревок и передали в руки ожидавших его священнослужителей Храма, которые поведи Иисуса в одну из комнат в правой пристройке давигра.

Комната перегорожена тонкой стенкой из свежевыструганных досок. На столе, перед лавкой — две свечи. Иисус понял, что сейчас начнется допрос для свидетелей…

Процедура суда над соблазнителем, который обвиняется в покушении на чистоту религии, расписана в Талмуде до самых мелочей: обвиняемого заманивают в комнату, разделенную перегородкой на две части, в одной из которых находятся те, которые согласились свидетельствовать против обвиняемого; во второй половине — сам обвиняемый. Тонкая перегородка позволяет слышать ответы обвиняемого, а две свечи, которым надлежит гореть на половине «соблазнителя», символизируют то, что свидетели «видят» его. Священнослужители Храма или кто-либо из приглашенных со стороны задают провокационные вопросы, а затем требуют, чтобы обвиняемый отрекся от своих взглядов. Если же он упрямится, его ведут в суд.

Знавший все это Иисус не стал дожидаться вопросов, а попытался избавить себя от наивно-унизительной игры.

— Я ничего тайного не совершал. И слово мое открытое — Живой Глагол Божий. Его я нес людям тоже не тайно, проповедуя прилюдно.

Замешательство среди приведших Иисуса в комнату для допросов. Но быстро они нашли выход из неловкости. Один из священнослужителей довольно резко опросил:

— Ты против установок Талмуда?!

— Нет.

— Тогда не кощунствуй, но поступай по предписанию его. Свидетели слышат тебя и видят. Вот свечи горят.

— Спрашивайте.

Иисус решил следовать букве Талмуда, чтобы не дразнить гусей. Здесь, в комнате «для встречи со свидетелями», отвечать лишь утвердительно, если вопросы будут не слишком каверзными, а подробно о своем проповедовании, своей цели объяснить лишь членам синедриона.

Повторил еще раз:

— Спрашивайте.

— Ты исцелял людей в субботу и в субботу же воскресил Лазаря?

— Да.

— Ты именем Господа благословляешь людей и прощаешь им грехи их?

— Именем Отца моего Небесного.

— Ты называешь себя Сыном Человеческим, а еще кощунственней — Сыном Божьим?

— Да.

— Ты против Храма Господнего, и утверждаешь, будто храм и душе у каждого из нас?

— Да.

— Ты проповедуешь святость женщины, виновницы в грехопадении Адама?

— Да.

— Ты проповедуешь не только избранному Господом народу, но также многобожникам и идолопоклонникам?

— Да.

— Значит, ты соблазняешь против закона Моисеева? Признаешь ли ты это и отрекаешься ли ты от этого?

— Не признаю. Не отрекаюсь.

— Ты предопределил приговор себе. Пошли! Тебя ждет суд синедриона!

А Иисус в этом не сомневался: приговор давно уже вынесен, надежды, однако, на свою победу не терял. Вошел в «зал суда» твердой походкой и сел на отведенную для обвиняемого скамейку, едва сдерживая улыбку от чопорности, царившей в зале.

Все, как и полагается, на своих местах. На возвышении, за столом, — первосвященник номинальный Каиафа и первосвященник действительный Ханан. Справа и слева от них, на скамьях, словно распахнутые крылья хищней птицы, — члены синедриона и старейшины. Все в пурпуре, от которого рябит в глазах.

Лицом к синедрионцам, на отдельных скамейках, перед каждой из которых высится кафедра, — обвинитель и защитник. Не глядят даже друг на друга, словно давние и непримиримые враги.

После того как Иисуса ввели в зал, его начали заполнять стражники и служки, и это вполне устраивало Иисуса: услышавшие его разнесут, с приукрасами, его слова в защиту Живого Глагола Божьего.

По знаку Каиафы за свою кафедру встал обвинитель. Заговорил так, словно выплевывал изо рта камни:

— Я обвиняю Иисуса Галилеянина в смертных грехах, главный из которых — отступничество от заветов Господа нашего, от законов Моисея и соблазнение к этому других! Этому есть свидетели. Я готов представить их высокому суду!