Чтение онлайн

Пояснять, как он делал прежде, притчу не стал. Да и не могли апостолы не понять, что только ухоженная почва щедра на отдачу, в твердой же и сухой даже семя не взрастет.

Продолжил совсем буднично:

— Завтра же отправляйтесь в Иерусалим и создайте там братство имени моего. Поддержку вы найдете у Иосифа и Никодима, у них, уверовавших в меня. Все в братстве равны. Над вами же — брат мой Иаков. Он благословен Отцом Небесным по слову моему. Кому возлежать справа от него, кому слева, Иакову не решать. Отец мой Небесный определит это сам, по слову своему, по поступкам всех из вас. О воскресении моем и вознесении моем, какое узрите вы, не вдруг глагольте среди народа. Тем сказывайте, кому доверяете, кто уже уверовал в меня. Исподволь плотите вокруг себя уверовавших в Живой Глагол Божий, не слишком трезвоня и об этом. Поспешать медленно — наиболее разумно.

Тактически верный завет: полутайно множить братство, а когда оно обретет массовость, тогда с ним бороться станет не только трудно, но и невозможно. Если же сразу начать открытую борьбу за души людские с фарисеями и саддукеями, расправиться с двенадцатью проще простого. Если еще римских сатрапов привлечь.

— Одному Фоме не идти в Иерусалим, его путь в Эдессу, взяв посох в руку свою. Абгар просил меня излечить его от недуга, я обещал ему исполнить просьбу его, как на то будет воля Божья, и вот — ты, Фома, предназначен для этого. Там ты и начнешь проповедовать именем моим. Если Абгар не уверует в меня после исцеления, то уж мешать тебе не станет, а тем более притеснять. Беспрепятственно понесешь ты Живой Глагол Божий по всей Месопотамии и создашь там братство имени моего. Все остальные апостолы тоже разойдитесь, когда окрепнет братство имени моего в Иерусалиме, по городам не только Израиля, но Сирии, Египта и даже Рима. В города италийские и еще дальше на север и запад. Входя, говорите: «Мир вам»; выходя, если приняли достойно, оставляйте их с миром, если враждебно, отряхните прах с ног своих.

Поклонился Иисус апостолам и молвил вроде бы для самого себя:

— Время настало.

Апостолы пали ниц, когда простер он длань над их головами, он же, неспешно ступая, пошагал к Иордану.

Когда апостолы подняла головы, Сына Божьего уже не было видно.

— Вознесся!

И как бы в ответ на этот единодушный восклик, заурчал дальний гром; туча наползла на закатное солнце; она росла стремительно, чернея брюхом, вот располосовала ее молния, яркая, слепящая глаза, и загрохотал гром — надвигалась обычная для этих мест гроза, но воспринималась она апостолами как знамение.

Для Иисуса зигзаги ослепительных молний и почти несмолкающий гром, то как тарахтение скатывающихся с крутой горы камней, то как рык тысяч львиных глоток — более, чем бальзам на душу: как знамение воспримут ученики его налетающую грозу, как знак Отца Небесного, подтверждающий, что взял он Сына Своего в лоно свое с великим торжеством.

Да Иисус и сам, если быть до конца откровенным перед самим собой, верил в знамение, ниспосланное Великим Творцом; он не перестал считать себя Богоизбранным, благословенным на великие свершения.

Взбудораженный, подстегиваемый внутренней силой, спешил он к Марии Магдалине, чтобы успеть до ливня либо одолеть хотя бы часть пути до стоянки каравана, либо понадежней укрыться в густоте под кронами деревьев. Он понял: до встречи с ним Мария не станет укрываться в глубине чащи, а будет стоять у дороги.

Не успел он немножко. Дождь полил сразу, словно и впрямь разверзлось небо; Иисус прибавил шагу. А вот и она. Стоит недвижно, как богиня. Мокрое платье прилипло к телу, и точеная прелесть ее словно специально выставлена напоказ.

Она тоже увидела Иисуса, рванулась встречь ему, более взволнованная, чем он сам. Спросила с тревогой:

— Ну, как?!

— Они уверовали в мое вознесение.

Он снял с себя хламиду (хитон тут же промок насквозь) и набросил ее на Марию, но она отказалась от такой жертвы и предложила укрыться под хламидой вместе.

Конечно, хламида мало спасала их от жгучего ливня с порывами ветра, но им было все равно, гремел ли угрожающе гром, освещала ли их вольность молнии, они, обняв друг друга за талии и прижавшись друг к другу, шлепали и шлепали по дороге. Мария Магдалина была на вершине блаженства. Ничего похожего не испытывал и Иисус в своей прежней жизни.

И как бы пиком всего их состояния прозвучал возглас Марии:

— Дождь в дорогу — на счастье! На наше счастье! Видишь, гроза уходит на восток, умывая наш с тобой путь.

Туча и впрямь уползала, молнии ухе сверкали правее гром отдалялся ворчливо, ливень переходил в мелкий тихий дождь; лишь временами гроза напоминала о себе хлесткими струями. Когда же Иисус с Марией стали приближаться к стану, дождь вовсе прекратился, воздух посвежел до пьянящего, ветер совершенно утих — наступила полная благодать: живи и радуйся.

Вскоре их окликнул стражник. Мария назвала себя, и суровый страж ночного отдохновения каравана, промокший насквозь и потому сердитый, буркнул:

— Проходите.

У шатра их ждала служанка. Она тоже была промокшая насквозь. Значит, не пряталась в шатре, отведенном для нее и слуги, а боялась пропустить приход любимой хозяйки.

— Я приготовила вам сухие одежды, — сообщила она, и Мария, поблагодарив заботливую служанку, ставшую давно уже ей подругой, отпустила ее:

— Иди, Соня, спать. Я управлюсь сама.

Да, ей не нужна была служанка. Ей никто не был нужен, ибо вот оно — ее время. Долгожданное. Ей нужно было одно: нежность, смелая настойчивость и, если все же Иисус попытается вновь сослаться на свой обет, — убедительность. Но она давно готова была ко всему этому, не единожды репетировала мысленно все свои действия, все свои слова.

Все это ей теперь очень пригодилось. Правда, с некоторой поправкой на грозу, которая, как ей казалось, случилась очень ко времени.

— Ты промок до нитки. Давай, я помогу раздеться, — и, не дожидаясь согласия, она буквально стянула с него хитон и, будто не сдержав порыва, прильнула к его голой груди, затем, словно бы спохватившись: — Я же со своим мокрым платьем…

Миг, и платье на полу. Теперь озябшее тело к озябшему — все плотнее и плотнее, чтобы согреться. Блаженство!

Мария начала гладить Иисуса по спине, по плечам. Нежно. Дыхание ее становилось все порывистее, и это оживило Иисуса — он тоже, хотя и робко, словно преодолевая себя, провел ладонями по спине Марии, но она в ответ встрепенулась.

— Подожди. Омоем ноги.

Пока она умывала ему ноги и вытирала их своими волосами, как тогда, перед тайной вечерей, сделала подобное сестра Лазаря, он пришел в себя.

— Ты, Мария, искушаешь меня. Могу ли я нарушить обет мой?

— Можешь! Твой обет остался там, на кресте. Остался в усыпальнице Иосифа. Ты — не Мессия. Ты — не проповедник. Ты — Сын Божий, вознесшийся к трону Отца своего. Теперь ты освобожден от всего земного. Теперь слово твое отлучено от тебя. Живой Глагол Божий нести отныне не тебе, а ученикам твоим, ученикам учеников твоих. Не отвергай счастья жизни, не отвергай любовь, ту самую любовь, которую ты сам так страстно проповедовал.