Чтение онлайн

Барон торопит свадьбой и очень огорчается, что приданое не будет готово раньше, чем через месяц.

Надежда Васильевна ожила. В доме суета: покупают, выбирают, кроят, шьют, вышивают… Настроение праздничное, и незаметно тает печаль Веры. Она живет, как в тумане, путаясь в волнах газа, тарлатана, атласа, любуясь бархатом, мехами, драгоценностями, извлекаемыми из сундуков, предлагаемыми купцами и факторшами. Днем катание, примерки, покупки. Вечером, измученная, слабенькая и хрупкая, она хочет спать. Но тут приезжает жених. Надо его занимать… Они играют в дурачки, или он показывает фокусы. Или смешит, рассказывая еврейские анекдоты. Вера зевает и дремлет. Он встает и прощается. Ему жалко «бедненькую птичку»…

К концу второй недели Вера входит во вкус, и ей нравится мысль быть майоршей, дамой, носить бархатное платье и кружевную наколку. Глаза ее сверкают, когда она видит себя перед зеркалом в темно-синем, как февральское небо, бархатном платье, так дивно оттеняющем ее горячую бледность, ее хрупкую красоту.

Эту красоту и ее чары она сознает впервые. И опять радость опьяняет ее.

За неделю до свадьбы, в праздник барон, как всегда, обедает у невесты.

После превосходного обеда и рюмки легкого вина он переходит с Верой в гостиную и плотно усаживается в глубоком кресле.

— Сыграйте что-нибудь, — просит он с умилением, замечая у стены фортепиано.

Вера краснеет от удовольствия. У нее много талантов, но еще не было времени за этой сутолокой развернуть перед женихом все эти дары.

— Классическое? — спрашивает она, поднимая крышку фортепиано и уставляя пюпитр для нот.

— Как… как вы сказали?

— Вы любите Бетховена или Моцарта?.. А может быть… салонное? Хеллера?

— Вот… вот… этого самого…

Радостно улыбнувшись, Вера садится на табурет. Певучие, нежные звуки льются из-под ее гибких пальцев.

Барон умиленно качает головой. Вот оно — счастье! Всегда он мечтал жениться на барышне, которая говорила бы по-французски, танцевала бы pas de ch^ale и качучу, которая играла бы вот так же живо на фортепиано. Мечта сбылась.

Вера увлекается, играет тонко, со вкусом. Ей досадно, что за этот месяц она отстала, что техника ее ослабела. Вот сейчас два трудные пассажа. Не осрамиться бы!.. Уши ее горят, когда она справляется, наконец, с левой рукой. Она немного смазала… Авось он не заметил!

Она кончила и ждет, застенчиво опустив голову. Тишина…

Она робко оглядывается… Барон сидит неподвижно, глубоко, всем корпусом уйдя в кресло и свесив голову на грудь.

Вдруг легкий храп долетает до слуха Веры.

Она встает. Глядит на жениха, полуоткрыв рот. Щеки загорелись от обиды.

А он так сладко спит, убаюканный звуками.

Что-то подкатило к горлу. Вера выбегает из гостиной, зажав рот руками, красная, с сверкающими глазами и в передней наскакивает на мать. В капоре и салопе, как всегда нарядная, Надежда Васильевна спешит на бульвар, где ждет ее Хлудов.

— Ха!.. Ха!.. Ха!.. — истерически заливается Вера.

— Ты с ума сошла? Чему ты?

Вера, не отвечая, прислонилась к стене. Вся согнулась от смеха. Приотворив дверь, Надежда Васильевна заглядывает в гостиную.

Барон сладко спит.

Торжественно справили обручение. Было много гостей: Спримон, генеральша Карпова, ее племянницы, подруги Веры, их братья-кадеты. Из театра пришли актеры. Рискнул явиться на приглашение и Хлудов. Надежда Васильевна засияла, увидав его. Вера сделала вид, что ничего не понимает. Из имения вернулся Лучинин и привез роскошный букет.

Был превосходный ужин. Пили шампанское. Спримон плакал в уголку, вспоминая Федю. Но Вера, казалось, забыла о нем. Барон надел ей на пальчик массивное кольцо. Все ее поздравляли. Спримон подошел последним. Поглядел на Веру, хотел сказать что-то, но беспомощно махнул рукой, всхлипнул и вышел из гостиной. Побледнев и затуманившись, Вера смотрела ему вслед.

Надежда Васильевна догнала Спримона в передней, обняла его и поцеловала в висок.

— Воля Божия, голубчик!.. Знать, не судьба… А жизнь берет свое.

— Простите меня, кумушка!.. Омрачил я вашу радость. Разрешите уехать… Тяжело.

Потом были танцы. Заснули на заре.

Вера за этот месяц привязалась к барону и даже скучала без него. Было такое чувство, словно это добрый баловник- дядя. Со всеми сдержанная, с ним она делилась всеми мыслями и впечатлениями, была даже экспансивна, отлично понимая, что он ее никогда не осудит.

Спримон заехал к чаю и, выкладывая перед кумой городские сплетни и факты, между прочим, сообщил, что торговку Анну, поставщицу Нероновой, посадили в холодную.

— Это за что?

— А как же?.. Напилась и ну честить квартального!.. Да по… (он оглянулся на внимательно слушавшую Веру), да по-французски, по-французски… Какова ваша фаворитка?

У Веры глаза стали вдвое больше.

— Где же, мамочка, она выучилась по-французски?

Грузная фигура Спримона заколыхалась от смеха.

В ту же минуту вошел опоздавший жених.

Спримон скоро откланялся. Надежда Васильевна вышла из столовой.

Вера, как всегда, занимала жениха, щебетала, как птичка. Рассказала она и про торговку.

— Она-то его по-французски… по-французски… Можете себе представить?!

Барон поперхнулся чаем.

В дверях стояла Надежда Васильевна, красная, гневная.

— Вера! Иди мерить платье… Тебя Аннушка ждет.

Она села, глянула на барона и расхохоталась.

— Я никогда такой дурой не была в ее годы, барон… Можете себя поздравить? Ровно ничего не понимает. Вам ее азбуке учить придется.

— Ах, я так и понял, что она…

— Конечно, она уверена, что Аннушка училась в пансионе.

Они оба хохотали до слез.

За неделю до свадьбы барон снял квартиру в четыре комнаты, которую скромно меблировал. Надежда Васильевна внимательно оглядела ее, прикупила еще мебели, ковров и занавесок.

За два дня до свадьбы из всех концов дома в гостиную внесли сундуки — приданое Веры — и выставили их в ряд. В одном было роскошное белье для жениха из тончайшего голландского полотна, а белье Веры из полотна и из батиста, все в кружевах, прошивках и лентах или расшитое гладью. Затем столовое и постельное белье, все дюжинами, перевязанное лентами с громадными монограммами и короной. В другом сундуке лежали теплые вещи: салоп вишневого бархата на меху черно-бурой лисицы, хранившийся в кладовой уже пятнадцать лет и оцененный в две тысячи рублей, горностаевая шубка в четыреста рублей (все подношения поклонников артистке Нероновой в ее бенефис), такая же муфта, муфта соболья, горностаевая тальма в сто двадцать рублей и шинель для жениха с бобровым камчатским воротником. В третьем и четвертом сундуках были уложены зимние и летние платья — вечерние, бальные, визитные, домашние. В пятом — куски полотна, отрезки бархата и атласа на платья, кружева, ленты, наколки и чепцы, дорогие шали, шарфы, веера, атласная обувь. Все собственные сундуки и гардеробы Надежды Васильевны опустели.