Чтение онлайн

Долго не может она отогнать это тягостное воспоминание…

Если бы Верочка оглянулась, она увидала бы, что всякий раз, остановившись под предлогом раскурить папиросу, барон пристально глядит ей вслед.

За Верочку оглядывается Поля.

«Почему я жду этой встречи? Почему она так волнует меня? — удивляется Нольде. И глубокая морщинка появляется у него между бровей. — Я точно ненавижу ее… За что?.. Какая глупость!.. Неужели влюблен?»

Когда идет дождь пополам со снегом или ветер носится по городу, раскачивая верхушки тополей, Верочка не выходит. Она садится у окна за пяльцы и, со вкусом подбирая шелка, вышивает диванную подушку. У Верочки талант к рукоделию. Эту подушку она готовит в подарок матери. Надежда Васильевна не должна видеть ее работы. Аннушка сидит в девичьей настороже и глядит в окно.

— А вон барин Лучинин идет! — громко, фальшивой интонацией кидает Поля. — И что это он зачастил сюда?

— Знать, знакомые есть, — смеется Аннушка.

— Толкуй: знакомые!.. А дом-то его где? За Каменным мостом… Близок путь… Не зазнобушка ль завелась тут!.. А уж жених-то!.. А уж богач-то!

Поля напрасно старается. Не доходят ее сладкие речи до слуха Верочки. Девушка держится замкнуто и гордо. И даже с преданной Аннушкой никогда не перекинется словечком. Только «поди да подай!..

— Уж характерец! — нередко ворчит Поля.

Верочка тоже поглядывает украдкой в окно. Она знает, что в известный час мимо дома — опять-таки случайно — пройдет Федя Спримон.

Их глаза встретятся на мгновение. Он почтительно поклонится. А у нее заалеют щеки. Чуть-чуть улыбнувшись ему, она опять склонится над пяльцами и вся погрузится в созерцание шелковых моточков.

А когда он исчезнет за углом, она бросит вышивать. Закинет за голову точеные ручки и будет долго-долго глядеть в ту сторону, куда он скрылся… А потом закроет глаза и улыбнется радостно и невинно. И будет так сидеть, пока не стемнеет или пока скрип полозьев под окнами не напомнит, ей, что мать вернулась с репетиции и что пора спрятать вышивание-сюрприз.

В розовую жизнь Верочки начинают вползать серые тени.

Частым гостем за утренним кофе является Филипповна. Это местная знаменитость, сваха, известная всему городу.

У нее большое красное лоснящееся лицо без возраста, грузная фигура и сладкая речь. На ней двуличневое шелковое в широкую клетку, платье и турецкая шаль на плечах. Волосы закрыты черной «головкой». Как многие мужчины того времени (и даже светские дамы), Филипповна нюхает табак, с наслаждением чихает, вытирая слезы, и говорит, что «это оттягивает от головы…».

Рысьими глазами она словно ощупывает фигуру и лицо Верочки и сразу внушает ей непобедимую антипатию.

Если Надежда Васильевна случайно заспится, Филипповна сидит в девичьей, пьет чай внакладку и о чем-то шепчется со всезнающей и всемогущей Полей. Она даже иногда дарит ей то шелковый платок, то наколку из лент. Филипповна знает, что, несмотря на весь свой ум и властолюбие Надежда Васильевна часто глядит на людей глазами пронырливой Пелагеи.

Всякий раз Надежда Васильевна встречает эту женщину благосклонно, поит ее чаем и запирается с нею в комнате.

Верочка не интересуется узнать, кто эта женщина, зачем ходит, о чем они говорят… Вообще впечатления от жизни, окружающей ее, скользят по ее душе поверхностно. Многого она не замечает. Многое ей непонятно. Она не знает скуки. Играет на фортепиано, поет в отсутствие матери высоким звонким голосом модные романсы Варламова, вызывая умиленные слезы Аннушки, притаившейся за дверью. Она рисует, вышивает в пяльцах. Она любит читать… Надежда Васильевна безумно увлекается Жорж Санд. Но Верочка, конечно, имени ее не слыхала. Она в подлиннике читает Шатобриана, Ламартина, Расина, которым восторгается. Ее любимые писатели — Шиллер и модный романист Вальтер Скотт. Его Верочка читает в русском переводе.

Неделю спустя после бала Филипповна заходит утром. Надежда Васильевна и Верочка еще спят.

В просторной девичьей на столе кипит самовар.

— Пафнутьевны не было? — спрашивает Филипповна, широким крестом перекрестясь на образ в углу.

— Садись, — приглашает ее Поля. — Никого не было… А что?

— Боюсь, как бы дороги не перебила… Совести у нее нет.

Пафнутьевна — другая сваха, конкурентка Филипповны.

— Разве слышно что? — с прыгающими глазами подхватывает Аннушка.

— Жених хороший есть… То есть такой жених!.. Прямо миллионщик.

— О! — вскрикивает Аннушка, пышным бюстом подаваясь вперед. — Кто же это?

— Васятиных знаешь?

— Откупщик? — с дрогнувшими бровями спрашивает Поля, делая надменное лицо.

— Он самый… Сын его видел барышню вашу на гулянье… То есть так влюбимшись… то есть…

— У нас почище будут женихи, — важно бросает Поля, подвигая гостье сливки и крендели. — Зачем такой образованной барышне за купца идти? Есть и военные.

Филипповна багровеет.

— Ну так я и знала, что она мне дорогу перебежит! — вскрикивает она, стукнув кулаком по столу. — Ты за что же это, Пелагея Семеновна, продаешь меня? Ты что мне обещала?

— Не очень кричи!.. Не испугаюсь… Я и докладывать барыне о твоем купце не возьмусь… Он тебе, небось, пять сотенных посулил, вот ты его линию и гнешь…

— А тебе что Пафнутьевна посулила?.. Продажная ты душа!

— Ну-ну!.. Привяжи язык-то… Пей!.. Ужо потолкуем.

— Нет, ты мне скажи, кого она вам сватает?

— Майора Поливанова… Вот кого!

Филипповна глядит молча. Потом плюет.

— Вот нашла цацу!.. Сорок лет, да вдовец… да дочь подрастает… Ловко!.. Эдакую-то красавицу за старика?.. Да ведь о ней сейчас весь город кричит.

— Вот мы и будем выбирать… Куда ж нам спешить? Видали мы сиволапых.

— Да небось он тоже грамотный… А о деньгах-то забыла?

— И сквозь золото слезы льются, — подхватывает Аннушка. — Нашей барышне надо по мысли выходить, а не то, чтоб…

Они долго спорят, увлекаются, перекоряются, возвышают голоса… Аннушка бежит притворить двери. Сохрани Бог, услышит барышня!

— Да что уж так опасаться-то? — негодует Филипповна. — Не в рассоле солить вы ее собираетесь, вашу барышню! Чай самойеще пожить хочется. А тут дочь взрослая, как бельмо на глазу.

Поля поджимает губы и значительно качает головой.

— Совсем наша жизнь переменилась, — решительно заявляет она, протягивая свою чашку Аннушке. — Как барышня наша приехала, мы словно в монастырь попали.