Чтение онлайн

Мама нерешительно заглядывает в комнату и осторожно начинает:

— О, Этти, мне так жаль…

Не надо, я в порядке. Отмахиваюсь от ее слов сочувствия, даже не обернувшись.

Эффи крепко обнимает меня, гладит по волосам и заливает мою униформу слезами. Ей тоже горько. Она знала Хеймитча намного дольше, пережила с ним ничуть не меньше, чем все мы вместе взятые, и любила так же сильно, пусть просто как друга и пусть никогда не признаваясь в этом. Наверное, поэтому я позволяю ей продолжать плакать у меня на плече и даже обнимаю капитолийку в ответ. Мы — его семья. Он — неотъемлемая часть наших жизней.

Я не хочу знать, что сейчас происходит в Дистрикте, но Койн приходит каждый день в одно и то же время, садится на стул напротив и пытается вернуть солдата Роу к жизни, вываливая на него тонны новой информации, лишь отдельные, крошечные частицы которой вызывают что-то вроде интереса. Когда я узнаю о том, что случилось с Питом и как он пытался задушить Китнисс, из горла вырывается громкий, дикий, безумный смех. Во взгляде женщины проскальзывает тень удивления, но я не считаю нужным объяснять свою реакцию на эту новость. Я потеряла Хеймитча, Эвердин — своего солнечно-доброго мальчика с хлебом. Койн предлагает мне навестить Сойку в госпитале, но я лишь презрительно фыркаю в ответ. И она в очередной раз уходит ни с чем. А я ложусь спать.

Несколько дней спустя у меня вдруг возникает желание выбраться наружу. Меня душит затхлый воздух маленькой комнаты. Спрятав под матрас оставшиеся ампулы с лекарством, зачем-то застегиваю на запястье коммуникаф, и выскальзываю за дверь.

Десять минут спустя я сижу на сырой земле, прислонившись спиной к широкому камню, все еще хранящему тепло клонящегося к закату солнца, и подставляю лицо оранжевым лучам. Ветер треплет и без того взлохмаченные волосы.

— Решила подышать свежим воздухом? — раздается за спиной. — Тебе не повредит. Но когда ты уже перестанешь исчезать из моего поля зрения?

— Ты все равно каждый раз находишь и спасаешь меня. Не надоело? — парирую я.

Койн садится рядом, прижавшись своим плечом к моему. От нее пахнет горечью, как от чашки крепкого черного кофе. Совсем как о Хеймитча.

— Нет, — спокойно и с улыбкой отвечает она.

— А мне да.

Впервые за прошедшие недели хочется поговорить. Не о случившемся — о чем-то повседневном и малозначащем. Просто чтобы убедиться, что их жизнь продолжается. Просто чтобы убедиться, что свою жизнь я продолжать не хочу.

— Ты решила нарушить молчание? Я рада.

— Я и не молчала.

— Молчала. Тебе кажется, будто ты говоришь, но на самом деле твои мысли так и остаются невысказанными. Мне так врач объяснил.

— Ты говорила с врачом обо мне? Зачем?

— Если ты еще не поняла, я за тебя беспокоюсь.

— Наверное, бесполезно спрашивать, почему?

Женщина молчит так долго, что я теряю всякий интерес и перестаю ждать ответа. Она о чем-то думает, я вдыхаю запах стоящей на пороге Дистрикта осени.

— Много лет назад у меня была семья, — Койн подает голос так неожиданно, что я невольно вздрагиваю, почти было забыв о ее присутствии. — Во время эпидемии они оба заразились оспой. Муж скончался через несколько дней, дочка боролась до последнего. Она так не хотела умирать. Я тоже была больна, но выжила. До сих пор не понимаю, почему я, а не они. Потеряй мир меня, никто бы ничего не потерял. А без них он утратил весь смысл.

— Как ты с этим справилась?

— У меня было много дел: я стала Президентом. Перед смертью муж успел подписать указ о назначении меня своей преемницей. Не знаю, зачем он это сделал.

— Чтобы у тебя было много дел и не было времени страдать из-за его смерти. Он оказался прав. Из тебя получился неплохой правитель.

— У него получалось лучше, я все время чувствую себя его тенью. Каждый мой день начинается с вопроса, как бы он поступил на моем месте.

Усмехнувшись, Койн добавляет:

— Видимо, мне все время нужен кто-то, о ком я могла бы заботиться. После гибели семьи пришлось выбрать на эту роль свой народ.

Наступает моя очередь смеяться:

— Кого ты пытаешься обмануть, Аль? Ты делаешь это не ради народа, но ради самой себя. Притворяешься, что заодно с повстанцами, что действуешь только в интересах революции и светлого будущего, а сама танком идешь на Капитолий, чтобы свергнуть Сноу и занять его место. Я назвала тебя неплохим правителем, потому что ты в совершенстве освоила искусство манипулировать людьми, причем так, чтобы даже самые умные из них не догадывались, для чего их используют.

— Но ты догадалась.

— Я просто не верю в человеческий альтруизм. Мы эгоисты по натуре. Заботимся только о себе и своих близких, а до остальных нам дела нет. Какое-то время я думала, что одна такая, и ругала себя за это, но однажды, оглянувшись по сторонам, поняла, что все вокруг одинаковые.

— Бывают же исключения.

— Бывают. Но только до первой настоящей угрозы жизни, до момента, когда срабатывает инстинкт самосохранения. Тогда у этих исключений два пути — вернуться к правилу или погибнуть. А умирать не хочется никому.

— Интересная философия, — Койн внимательно смотрит на меня до тех пор, пока я не умолкаю.

— Скорее, личный опыт.

Ветер срывает листья с деревьев и заставляет их водить вокруг нас свой разноцветный хоровод. Альма ловит в ладонь одинокий листок, водит пальцем по его ребристому краю и, не поднимая глаз, признается:

— Когда мужа и дочери не стало, я подумала… решила, что смогу избавить себя от новых бед, если сумею все время быть на один шаг впереди, держать под контролем все, весь мир. Тогда он не сможет причинить мне боль.

— Власть над Панемом не вернет твоих родных к жизни. Ты как охотник, который гонится за призраком.

— Знаю. Но это решение вот уже много лет заставляет меня просыпаться по утрам. Придает сил, когда кажется, что я больше не выдержу. Позволяет найти смысл даже там, где его нет.

Расстояние между нами медленно, но неумолимо сокращается. Нет больше Победительницы Голодных Игр и Президента Дистрикта-13. Есть два человека и две игры, которые они ведут. Есть две сломанные жизни и, возможно, одно будущее на двоих.

— Скучаешь по ним?

— Немного.

Я никогда не умела утешать других и теперь не знаю, что должна сказать Койн в ответ на её откровения. Все осложняется ещё и тем, что этой женщине вряд ли нужно моё сочувствие, как мне тогда, в Штабе, не понадобилось её.

— Несколько дней назад был День рождения дочки. Ей бы исполнилось восемнадцать.

Несколько дней назад Койн нарушила сложившуюся традицию и не пришла ко мне в отсек с очередной порцией новостей. Теперь я понимаю, почему.