Чтение онлайн

– Наверное, жертвы приносили, – высказал свое мнение по поводу «ритуальных целей» монгольских пигмеев Петя. – Хорошо бы не человеческие.

– Не получается у нас четкую версию выстроить, – сказала я, когда мы закончили рассматривать рисунок. – Вероятнее всего, карлик такое преступление совершить не мог. Но и совсем от этой мысли отказываться нельзя.

– Я вот про карлицу, что с княгиней в монастырь приезжала, думал, – произнес Петя. – Она уж точно могла знать про изумруд…

– И что же вы умолкли?

– Нет, не получается. Со слов Степки карлица та стара очень. Опять же уехала она вместе с княгиней, и совсем непонятно, как бы ей обратно удалось вернуться, под каким таким предлогом? Ничего толкового из такой версии не получается.

Петя умолк и огорченно вздохнул.

– С пигмеями и того хуже получается, – вслед за Петей вздохнула и я. – Племя то ли есть, то ли его нет. А если все ж таки есть, то где-то в Монголии. Не ближний свет!

– Но кинжал-то есть! – воскликнул Петя. – И не один, а сразу два! Ну, тот, что был нарисован в журнале, и тот, которым убийство совершено. Стоп! А может…

– Правильно. Вы, Петя, попросите нашего знакомого из университета дать адрес его петербургского знакомого и напишите тому письмо. Спросите подробно про судьбу кинжала, забрали ли его у того пастуха, а если забрали, то не пропадал ли он.

– Обязательно напишу. Вдруг из этого какой-то толк выйдет?

– Может быть, его еще спросить, как он полагает, существует ли это племя до сих пор, или его давно уже нет. И каков возраст описанного кинжала. Про наш уверенно сказали, что очень старый.

Потом Петя стал приглашать меня на репетицию спектакля, но я сказала, что на спектакле буду обязательно, а приходить на репетицию с моей стороны не совсем тактично по отношению к Николя Массалитинову.

– Я думаю, он только рад будет, – попытался возразить будущий дебютант.

– Надеюсь, но вдруг… Вы просто не знаете, какой ревнивый народ актеры. Решит, что вы меня позвали советов спрашивать.

– Совет я у вас и так спросить могу. Ну да ладно. А меня на репетицию проведете в театр? Значит, там и встретимся.

Мы условились с Дашей Штольц-Тумановой провести наш урок аристократических манер до начала репетиции, и я пришла в театр заблаговременно. Но выяснилось, что пришла я не первой и что Даша уже берет уроки. Уроки игры на арфе. А ее учителем был не кто иной, как Арон Моисеевич, местный музыкант, руководивший нашим театральным оркестром.

– Дашенька, что ж вы делаете? – услышала я возмущенный голос Арона Моисеевича, еще даже не войдя на сцену. – Арфа щипковый инструмент. Щипковый! И никак не дергательный. Вот вы и пощипывайте струны пальцами, а не дергайте их, как щетинки у свинки. Да что же вы так напрягаетесь? У вас и слух имеется, и опыт музыкальный. Вы у меня этот куплет в пять минут разучили и вдруг начали дергаться, струны дергать. Я уже сам дергаться стал… А-а-а, вот и тезка ваша. Здравствуйте, свет очей моих, Дарья Владимировна!

– Здравствуйте, Арон Моисеевич. Здравствуйте, Даша. Мне так показалось, что у вашей ученицы вовсе недурно получается играть. За что же вы ее так сурово отчитываете?

– Единственно по причине ее собственного таланта. И оттого, что может сыграть еще лучше. Ну да ладно, я так понимаю, что вы, Дарья Владимировна, тоже не по пустому поводу спозаранок в театр пришли? Мы еще раз повторим и на сегодня закончим.

Даша кивнула и заиграла, а сыграв вступление, запела:

– Голубок и горлица никогда не ссорятся…

– Ну вот, голубушка, отменно сыграно и спето мило. Уж не от моей ли строгости вы скованы были?

Даша смущенно покраснела. Арон Моисеевич ласково посмотрел на ученицу и, не дождавшись ответа, произнес со вздохом:

– Эх, где ж те времена, когда девушки краснели рядом со мной совсем по иным поводам? Видели бы вы меня лет двадцать назад! Даже пятнадцать. Да половина одесских девушек и две трети дам Одессы были в меня влюблены! Я на этой почве даже в Сибирь был сослан.

Тут музыкант наигранно вздохнул и вдруг смутился, словно был не взрослым человеком, а мальчишкой-гимназистом. И сразу засобирался уходить. Но вот так просто уйти мы ему не дали.

– Арон Моисеевич! – дружно потребовали мы. – Расскажите, пожалуйста.

– Да о чем же тут рассказывать?

– Да о том, как вы из-за любви сосланы оказались! Или вы приврали?

Последняя фраза была провокацией с моей стороны, Арон Моисеевич попросту не понимал, что такое «приврать». «Я могу чуточку преувеличить, немного гиперболизировать, но никак не приврать!» – не раз слышала я от него. Вот и сейчас наш руководитель оркестра вспыхнул, хотел было дать мне отповедь, но тут же хитро улыбнулся и заявил:

– Чуть было не попался на вашу удочку. Теперь уж точно ничего рассказывать не стану, коли вы прибегаете к таким недозволенным фортелям.

– Так с вашей стороны тоже не вполне честно мучить нас неведением, – не осталась в долгу я и очень жалобно посмотрела ему в глаза.

Музыкант рассмеялся и сел на прежнее место.

– Извольте, так и быть, расскажу. Лет тринадцать или четырнадцать тому назад ваш покорный слуга поступил служить в Одесскую оперу. Театр там отстроили с размахом, петь и танцевать приглашали все больше итальянцев, а вот оркестр собирали из наших музыкантов. Но из таких, чтобы соответствовали! Вот и я счел, что соответствую в полной мере, и тут же, едва услышав новость, отправился из Киева на берег Черного моря. По молодости лет я заявился к антрепренеру без рекомендаций, безо всякой протекции и с ходу ему сообщил, что хочу получить место первой скрипки. От такого нахальства антрепренер только руками развел. Но прослушивание назначил. И в оркестр меня взяли, пусть и не первой скрипкой. От такой своей удачливости я стал уже совершеннейшим нахалом. И не смотрите на меня так. Сказанное вовсе не означало, что я зазнался и принялся вести себя неподобающе! Но я стал позволять себе отвечать на взгляды дам и девиц, даже если те были мне совершенно неровней. Как это ни странно, но до поры все мои выходки и романтические увлечения сходили мне с рук. Но вот однажды…

Арон Моисеевич на минуту задумался.

– Чего уж скрывать, раз начал говорить, – махнул он рукой. – Вы бывали в Одессе? Жаль. Так надо вам сказать, что театр там построили, каких мало по всей Европе! Подлинный дворец. Оттого там и устраивали порой не только спектакли, но и приемы. На которые нас, музыкантов, приглашали в обязательном порядке – потому как что же это за прием без музыки, а что это за музыка, если ее не играют лучшие музыканты? Кругом скульптуры, мрамор, позолота, ковры, зеркала. Дамы в вечерних платьях, мужчины во фраках. Лакеи в ливреях. Шампанское. Ну и как тут удержаться и, улучив свободную минутку, не прогуляться, не смешаться с высшим обществом, благо что на тебе самом фрак и ты ничем таким и не выделяешься? Можно и шампанского с подноса прихватить или закуски какой. Так вот, прогуливаюсь я с бокалом шампанского в руке и вижу ее! Я даже описывать ничего не стану, а только скажу, что, проводив ее взглядом, вместо дверей попытался войти в одно из зеркал! Вот так я был поражен и сражен наповал. Едва пришел в себя, стал расспрашивать и узнал, что это дочь судовладельца Кукушкина. Узнал адрес, имя – все, что только можно узнать о человеке за один вечер. Дождавшись конца приема, взял я свою скрипку и отправился в Шампанский переулок, под окна особняка господина Кукушкина.

Южная ночь, небо, почти прозрачное от звезд; легкий ветерок с моря раздувает мою белую итальянскую рубашку. Я беру скрипку и начинаю играть. Понятно, что в свою музыку я вкладывал всю душу и оттого забыл обо всем на свете, лишь изредка бросал взгляд вверх на окна и балконы особняка в надежде увидеть силуэт той, ради которой пришел сюда. И совершенно забыл, что помимо этого особняка в переулке есть и другие дома. Ну так мне напомнили о том: вдруг за моей спиной наверху раздается шум и на меня выливают черт-те что! Я таки не сразу и понял, что именно, и очень не сразу догадался, что это содержимое аквариума. Стою я посреди улицы, весь мокрый, в волосах песок, на ушах трава морская, одна золотая рыбка в зубах, вторая за пазухой трепыхается и щекочет. Ну, хорошо, про рыбку в зубах я преувеличил. Но за пазухой точно была! От всего этого мне становится неудержимо смешно, и я начинаю хохотать. Это уже позже выяснилось, из-за чего ко мне такую меру наказания применили – обливание содержимым аквариума. Тот особняк, спиной к которому я стоял во время «концерта», принадлежал немалому полицейскому чину, уж не буду я его имя поминать, настолько он у меня в печенках. Пусть уж будет, скажем, полицмейстером. Так вот, первым, кто проснулся от моей музыки, была госпожа полицмейстерша. Хотя она, может, и не спала вовсе по причине либо мигрени, либо стеснения в груди.