Чтение онлайн

Рэтлендианская гипотеза после Демблона получила развитие в работах К. Шнейдера (Германия), К. Сайкса (Англия) и русского профессора П. Пороховщикова, эмигрировавшего в США после нашей Гражданской войны. Исследуя обнаруженный ещё в конце XIX века в Бельвуаре рукописный вариант песни из «Двенадцатой ночи», Пороховщиков определил, что он является первоначальным и написан рукой Рэтленда.

В 20-х годах рэтлендианская гипотеза получает распространение в нашей стране (в отличие от бэконианства, которое, похоже, никогда в России не имело сторонников). В 1924 году вышла в свет книга Ф. Шипулинского «Шекспир — маска Рэтленда. Трёхвековая конспиративная тайна истории». Шипулинский изложил историю «шекспировского вопроса» и основные положения рэтлендианской гипотезы (почерпнутые у Демблона), убеждённым сторонником и пропагандистом которой он был. Однако автор увлекательно написанной книги отдал в ней дань вульгарному социологизму в духе того перенасыщенного революционной идеологией времени. Шипулинский относился к графу Рэтленду как к революционеру, борцу с самодержавием (нечто вроде русских декабристов) и даже отстаивал своё право называть его «товарищем Рэтлендом». Такая «модернизация» приносила только вред самой же защищаемой автором гипотезе, запутывая и ослабляя серьёзную, основанную на большом фактическом материале аргументацию. Впрочем, как мы увидим дальше, и со стороны его оппонентов, наших сторонников стратфордианской традиции, в те годы и позже не было недостатка в вульгарно-социологических вывихах и упрощениях.

Шипулинский не жалел резких слов в адрес Шакспера из Стратфорда и авторов стратфордианских биографий: «Чтобы отождествлять неграмотного мясника, торговца, кулака и ростовщика с автором «Гамлета» и «Бури», мало быть слепым: надо ещё не понимать, не чувствовать Шекспира».

Видный тогда литературовед-марксист В. Фриче поддержал рэтлендианскую гипотезу, так как «она удовлетворительнее традиционной, ортодоксальной точки зрения позволяет истолковать происхождение и дух шекспировских творений… в ней нет того зияющего противоречия». В своей небольшой книге о Шекспире Фриче почти не приводит новых по сравнению с Шипулинским данных фактического порядка, но отмечает многочисленные элементы аристократического мировосприятия в произведениях Великого Барда.

А.В. Луначарский, чей авторитет в вопросах культуры в 20-е годы был ещё высок, считал рэтлендианскую гипотезу наиболее вероятным решением вопроса о личности Уильяма Шекспира. В статье «Шекспир и его век», являющейся шестой лекцией из курса по истории западноевропейской литературы, читавшегося Луначарским в те годы, он отмечал чрезвычайно странные и многочисленные совпадения биографических данных Рэтленда с «жизнью автора пьес, как мы могли бы её представить… Это совпадение необычайно велико». Луначарский отмечал также, что рэтлендианская гипотеза даёт наконец объяснение казавшихся ранее непонятными социальных воззрений Шекспира, а также выбора им среды, в которой происходит действие всех его произведений.

«Так много совпадений нельзя объяснить иначе, как тем, что автором являлся Рэтленд… тут почти невозможно спорить», — считал Луначарский. Отвечая некоторым своим оппонентам, уже тогда высказывавшим «недовольство» аристократическим происхождением Роджера Мэннерса, красный нарком просвещения писал: «Нам было бы приятнее, может быть, чтобы этот величайший в мире писатель был не из аристократии, а из низов… Но приходится признать, что Шекспир и Рэтленд, по-видимому, одно и то же лицо»{57}.

Анализируя «Юлия Цезаря» и «Кориолана», Луначарский отмечал в них следы сочувствия автора взглядам проэссексовской феодально-аристократической фронды. С этими замечаниями Луначарского можно согласиться и сегодня, ибо, независимо от очерёдности создания «римских» драм, в них определённо нашли своё отражение проблематика эссексовского бунта, оценки (или позднейшие переоценки) его вождя и окружения, атмосфера споров и чаяний участников плохо продуманного выступления.

Впоследствии Луначарский, подвергавшийся идеологическим нападкам и вытесняемый из кремлёвского ареопага (хотя он и успел умереть своей смертью), от публичной поддержки рэтлендианской гипотезы отказался, но свою статью «Шекспир и его век» в позднейших переизданиях оставил почти без изменений. 

В 30-х годах в советском шекспироведении произошёл пересмотр отношения к нестратфордианским гипотезам. Здесь сыграло роль как ослабление позиций Луначарского в Кремле, так и появление на Западе новых нестратфордианских гипотез (дербианской и оксфордианской) и новых направлений в английском академическом шекспироведении (школа Флея — Робертсона), отрицавших на основании анализа текстов единоличное авторство Шекспира и отводивших ему главным образом роль литературного правщика чужих текстов. Не могло не оказать влияния и резко отрицательное отношение ведущего английского учёного Э. Чемберса ко всем этим (и нестратфордианским, и стратфордианским) новациям. Оказалось, что до окончательного, признаваемого всеми решения проблемы шекспировской личности и шекспировского авторства на Западе ещё далеко, а значит, и для «официального» пересмотра (а какой другой мог быть тогда в сфере, относящейся к идеологической) у нас традиционных, пусть даже сомнительных, но всё же освящённых временем верований необходимости — тем более срочности — не было. Сегодня можно заметить, что «официальные» взгляды по подобным специальным проблемам вообще вряд ли желательны. Это дело науки…

Известный тогда литературовед И.А. Аксенов в биографическом очерке о Шекспире в Большой Советской Энциклопедии писал в 1932 году о нестратфордианских гипотезах: «Все эти гипотезы представляют собой занимательное и остроумное чтение, входя в состав литературы «исторических загадок». Решения вопроса об авторе текстов они не дают и дать не могут».

Сам Аксенов в основном придерживался популярных в то время на Западе взглядов школы Флея — Робертсона и в книге «Шекспир» (1937 г., издана посмертно) так сформулировал свои (и их) взгляды на роль Шекспира в создании носящих его имя пьес: «Его работа была театральной прежде всего. Сам от себя он писал немного… Шекспировский театр не является делом одного лица. Он составной. В основе… лежит старый текст… Степень обработки его Шекспиром и его сотрудниками повышается до 1608 года, после чего участие Шекспира в работе над самим текстом ослабевает»{58}.

Как видим, учёные этой школы констатировали, что шекспировские тексты написаны не одной рукой, хотя многие из них и носят следы вторичной доработки; однако эти учёные не затрагивали вопрос о личности Шекспира и тем более не посягали на стратфордский культ.

Некоторые отголоски споров о «шекспировском вопросе» ещё слышались в начале 1930-х годов, но уже довольно приглушённо. В книге тогдашнего плодовитого литературного критика П. Когана говорится о «таинственном авторе, имени которого до сих пор с полной точностью не может установить наука, несмотря на все колоссальные усилия учёных». Коган называет «основательными» доводы сторонников рэтлендианской гипотезы, но определённо уже не высказывается в её пользу. Однако он всё-таки пишет (не забывая о марксистской терминологии): «…кто бы ни был автором шекспировских произведений, они вышли из английской аристократической среды и притом из той группы аристократов, которая своеобразно переживала всю сложность исторического процесса, приведшего к возвышению буржуазии и к упадку феодального дворянства»{59}.

Воспользовавшись ослаблением позиций Луначарского, консервативно (то есть традиционно) настроенные советские шекспироведы вскоре заставили своих оппонентов (включая самого Луначарского) замолчать, пустив в ход не только доводы фактического порядка, но и обычные тогда приёмы идеологического отлучения. Основные положения о неприемлемости для советского шекспироведения всех вообще нетрадиционных — нестратфордианских — гипотез были сформулированы А.А. Смирновым в его предисловии к изданию пьесы М. Жижмора «Шекспир (Маска Рэтленда)» (1932 г.). Название пьесы, не отличавшейся особыми художественными достоинствами, раскрывало её содержание, но предисловие профессора Смирнова содержало полное отвержение любой критики традиционных представлений о личности Шекспира (сама пьеса, очевидно, писалась за несколько лет до издания).

Смирнов обвинял нестратфордианцев (он называл их антишекспиристами) в том, что они исходят из «упрощённых позиций старого биографического метода истории литературы», то есть немарксистского, внеклассового, и потому их версии методологически порочны и антинаучны. Далее Смирнов утверждал, что «сама фактическая база антишекспировских версий слаба, так как обличает недостаточное знакомство их авторов с литературными условиями эпохи… В отношении рукописей и скудной биографии судьба Шекспира ничем не отличается от судьбы подавляющего большинства драматургов той эпохи, когда драмы, написанные для сцены, считались жанром весьма низкопробным». Утверждения Смирнова неверны, ибо от каждого драматурга и поэта той эпохи дошли или рукописи, или письма, дневниковые записи о них их современников, свидетельствующие, что они действительно были писателями. Биография Уильяма Шакспера — отнюдь не скудная: по количеству фактов она превосходит большинство биографий его современников. Вот только о том, что этот человек, от которого не осталось ни клочка бумаги, написанного его рукой, никакого подтверждения, что он владел хотя бы элементарной грамотой: что этот человек (не Шекспир, а Шакспер!) был или даже мог быть писателем, поэтом, драматургом — таких фактов нет. Зато фактов, противоречащих такому допущению, множество.

Смирнов утверждал (оставляя позади даже самых консервативных британских шекспироведов), что малограмотность актёра (Шакспера) ничем не доказывается, а универсальность знаний автора (Шекспира) якобы чрезвычайно преувеличивается. «Вся его учёность… покрывается десятком популярных «энциклопедических» книжек полуобразовательного, полуразвлекательного характера, весьма распространённых в ту эпоху». И такое писалось, когда уже давно были опубликованы и общеизвестны результаты многочисленных исследований, показавших высочайшую эрудицию Шекспира, использование им множества самых серьёзных, авторитетных источников на различных языках…