Чтение онлайн

Изучение материалов полуторавековой дискуссии вокруг «шекспировского вопроса» давно убедило меня, что к разгадке «прекрасной тайны» (как назвал её Диккенс) могут привести не бесконечные словопрения и взаимные обвинения, а тщательное научное изучение конкретных исторических и литературных фактов, близких к истокам шекспировского феномена. Разумеется, требовалось следить и за ходом подобных исследований, ведущихся западными учёными. Показательно, что, когда впервые результаты моих исследований были доложены на шекспировских конференциях и опубликованы в академической печати, голосов оппонентов не раздавалось, ибо связь этих результатов с «шекспировским вопросом» напрямую не затрагивалась (в противном случае статьи, скорей всего, никогда не увидели бы свет). И только спустя какое-то время после выхода «Игры об Уильяме Шекспире» были сделаны попытки «опрокинуть» вместе с «шекспировским вопросом» и важные конкретные проблемы.

Первым объектом исследования, занимающим заметное место в «Игре об Уильяме Шекспире», является поэтический сборник Роберта Честера «Жертва Любви», где когда-то появилось самое загадочное шекспировское произведение — поэма «Феникс и Голубь», название которой до меня всегда переводили на русский язык с грубейшей ошибкой как «Феникс и Голубка», тогда как в ней оплакивается смерть и описываются похороны платонической четы — Голубя (он) и Феникс (она). И за целое столетие никто этого не заметил — ни шекспироведы, ни переводчики, ни редакторы! И только теперь этот прижившийся в русских изданиях Шекспира ляпсус начал постепенно (и далеко не всеми) исправляться.

В «Игре об Уильяме Шекспире» впервые в российском шекспироведении изложена история столетней научной дискуссии на Западе вокруг поэмы и честеровского сборника, дан анализ основных гипотез, предложенных западными учёными за это время; объективность этого анализа специально отмечена английским профессором Парком Хонаном. Ни одна из выдвинутых на Западе гипотез о смысле честеровского сборника не даёт удовлетворительного решения проблемы, поэтому несколько крупных англо-американских специалистов давно выразили сомнение в возможности достижения такого решения, возможности идентифицировать необыкновенную чету, чью смерть тайно оплакивали поэты — участники сборника. Однако констатация неудовлетворительности всех предложенных до сих пор на Западе гипотез должна вести не к отказу от дальнейших исследований честеровского сборника и почиванию на хрестоматийных паллиативах, а к выбору новых направлений научных поисков. Именно таким новым и чрезвычайно перспективным направлением явился анализ и пересмотр ничем по сути не подтверждённой традиционной датировки сборника 1601 годом. 

Целый ряд фактов свидетельствует о более позднем времени появления книги Честера; некоторые из этих фактов ранее отмечали и западные учёные, но объяснить их нестыковку с традиционной датой — 1601 год — не могли. Другие факты, установленные мною уже в процессе исследования, тоже свидетельствовали о более поздней дате, тщательно скрывавшейся издателями и авторами сборника. Эта подлинная дата — 1612 год — позволила раскрыть главную тайну книги Честера: имена платонической четы — Голубя и Феникс; ибо именно летом 1612 года почти одновременно ушла из жизни чета Рэтлендов, чьи отношения при жизни были такими же, как и отношения честеровских героев, а смерть и похороны окружены завесой глубокой тайны.

Новую датировку сборника и идентификацию прототипов Голубя и Феникс поддержали несколько английских и американских учёных-стратфордианцев, хотя большинство западных шекспироведов продолжают придерживаться привычной им гипотезы К. Брауна невзирая на все её несоответствия. У нас в течение 12 лет никто против моей гипотезы не выступал, а А. Аникст определённо считал её самым удовлетворительным решением чрезвычайно сложной проблемы.

Первым — после появления «Игры об Уильяме Шекспире» — атаковал новое прочтение честеровского сборника (первую гипотезу по конкретной проблеме, пришедшую в мировое шекспироведение из России) рецензент Г. Некоторых его доводов в защиту Шакспера, вроде уподобления ростовщичества деятельности современных банков, я ранее касался. К честеровскому сборнику рецензент подходит уже не с экономическими, а с книговедческими (как бывший сотрудник университетской библиотеки и автор нескольких библиографических работ) критериями, хотя сложными и часто запутанными, связанными с шекспироведением проблемами британского книгопечатания и книгоиздания XVI—XVII веков он никогда ранее не занимался, а самого сборника, судя по всему, в глаза не видел.

Рецензент Г. считает, что никакого «шекспировского вопроса», никакой «шекспировской тайны» просто не существует, и все сомнения в истинности стратфордской традиции и культа — не более чем дань моде, которую он, в меру своих сил и знаний, старается опровергнуть. И вообще слово «тайна», подрывающее здоровое доверие к зафиксированным в хрестоматиях представлениям и стимулирующее появление всякого рода гипотез, рецензент откровенно не любит. Так же он подходит и к честеровскому сборнику, полагая, что я специально нагнетаю таинственность вокруг этой книги. Похоже, даже соответствующий раздел «Игры об Уильяме Шекспире» он не затруднился внимательно прочитать, иначе узнал бы, что все без исключения западные учёные, изучавшие поэму о Голубе и Феникс и книгу Честера, писали о тайне, которая в них кроется (Р.У. Эмерсон, А. Фарчайлд, А. Гросарт, X. Роллинз, У. Мэтчет и др.). Загадок у Честера столько, что не увидеть их может только безнадёжно слепой. Кто скрывается за именами «Голубь» и «Феникс», тайно служивших Аполлону и ушедших из жизни почти одновременно? Какое поэтическое Совершенство они оставили после себя? Почему Честер специально сообщает, что правда о его необыкновенных героях будет показана в книге «аллегорически затенённой» и что его поэма якобы переведена с итальянского оригинала никогда не существовавшего Торквато Челиано? Почему у лондонского экземпляра совершенно другое название со странной «опечаткой» в главном слове, имя другого издателя, эмблема другого печатника, хотя весь текст напечатан с одного набора (и, как я установил, на бумаге одной, да ещё уникальной партии)? Какое отношение имел Шекспир (кто бы он ни был) к участникам сборника и к его ушедшим из жизни героям, к целому собранию прекрасных акростихов, носящих на себе явную печать его гения? Список можно продолжить, но и этого более чем достаточно, чтобы убедиться: издатели и авторы книги намеренно и тщательно скрывали какую-то чрезвычайно важную тайну, связанную прежде всего с необыкновенной платонической четой. Надо быть очень самонадеянным, чтобы, не зная фактов и имён, связанных со сборником, даже не прочитав его, выносить какие-то вердикты!

Но наш оппонент смело отрицает не только бесспорные для всех западных учёных, изучавших честеровский сборник, признаки тайны; он «не заметил» и приведённых мною важных фактов, свидетельствующих о том, что книга Честера появилась значительно позже 1601 года, указанного на титульном листе фолджеровского экземпляра. Даже неполный перечень этих «незамеченных» или просто не понятых рецензентом фактов впечатляет, особенно если учесть, что некоторые из них давно заметили (но не могли объяснить) западные учёные. Вот факты, которые шаг за шагом ведут к новой датировке сборника и которые не удостоились внимания нашего книговеда:

— относящийся именно к 1601 году разгар так называемой «войны театров» и доходившей до драк вражды Джонсона и Марстона, делающий их сотрудничество в это самое время крайне маловероятным. Это касается и характера поэтического вклада Марстона, отличающегося от всех его ранних произведений;

— в честеровском сборнике имеется верноподданнический реверанс в сторону Иакова Стюарта, ставшего английским королём только через два года после 1601 года;

— книга Деккера (1609 г.), где и Голубь, и Феникс ещё живы;

— честеровский сборник в нарушение действовавшего правила не регистрировался в Компании печатников и издателей ни в 1601-м, ни в 1611 году, хотя издатели Э. Блаунт и М. Лаунз были видными членами Компании, а регистрация стоила гроши. Проверив подряд издания Блаунта и Лаунза, я установил (впервые!), что они регистрировали практически все свои издания; честеровский сборник — редчайшее для них исключение, свидетельствующее о желании скрыть подлинную дату издания этой книги. В таком контексте отсутствие регистрации (да ещё дважды!) — факт серьёзнейший, и вызывает крайнее удивление, что называющий себя книговедом рецензент вообще не обратил на него никакого внимания. Также не заметил он установленный мною факт сотрудничества печатников Филда и Оллда именно в 1612—1613 годах (что объясняет и не объяснимое раньше появление эмблемы Оллда на лондонском экземпляре).

Полное умолчание о впервые выявленных реалиях, связанных с Беном Джонсоном, его вкладом в сборник и его особыми отношениями с Рэтлендами и другими «поэтами Бельвуарской долины», говорит о том, что эта область находится далеко за пределами компетенции рецензента.

Бесцеремонно проигнорировав две трети приведённых мною фактов-оснований (причём важнейших!), свидетельствующих о том, что честеровский сборник появился не в 1601-м, а в 1612-1613 годах, рецензент Г. выносит вердикт: «Итак, собственно книговедческий анализ честеровского сборника, независимо от его отношения к «шекспировскому вопросу», не даёт достаточных оснований для его передатировки». Ничего себе «собственно книговедческий анализ»!

Посмотрим теперь, как наш книговед пытается опровергнуть те немногие (и не главные) факты и доводы, которые он всё-таки заметил. Он признаёт: «Несомненной заслугой Гилилова является установление принадлежности всех четырёх экземпляров сборника к одному изданию». В огромной рецензии больше ни слова не уделено этому «установлению», а ведь случай удивительный: российские исследователи первыми обнаружили в напечатанных четыре столетия назад и хранящихся в центре Вашингтона и Лондона экземплярах загадочной книги один и тот же (несмотря на разные даты на титульных листах) набор водяных знаков, в том числе уникального, нигде и никогда ранее не фиксировавшегося единорога с искривлёнными задними ногами. Тот же набор водяных знаков позже обнаружен и на бумаге хантингтонского экземпляра, и этим окончательно было доказано, что все экземпляры отпечатаны одновременно. Рецензент не понял, что эта филигрань (водяной знак) важна совсем не в силу своей возможной (но вовсе не обязательной) связи с гербом Рэтленда, а в силу уникальности рисунка, исключающей случайное совпадение разных партий бумаги. Такой единорог нигде, кроме честеровского сборника, до сих пор не найден (к сожалению!), нет его и в существующих справочниках по филиграням XVI—XVII веков, где представлены многие десятки разновидностей филиграни «единорог». Открытие доселе неизвестной разновидности этой филиграни было зарегистрировано в шекспировском научном центре — в Библиотеке Фолджера в Вашингтоне — и подтверждено Библиотекой Хантингтона в Калифорнии и Британской библиотекой в Лондоне. Не понимая существа и значения сделанного нами открытия (хотя об этом подробно рассказано в первой главе «Игры об Уильяме Шекспире» и даже дано изображение уникальной филиграни), рецензент почему-то решил, что я привязываю её к гербу Рэтленда, и обвинил в «слабом понимании собственно книговедческих проблем» (!). А для демонстрации своего понимания «собственно книговедческих проблем» счёл полезным сообщить, что филиграни бывают разные (буквально он пишет: «Все изображения в филигранях отличались друг от друга»). Такой вот уровень книговедческой эрудиции...