Чтение онлайн

— Арес?! — кричу я. Не знаю, больше я злюсь или пугаюсь. С ним могло что-то случиться. Или он сам всё это устроил. — Арес, ты в порядке?!

Не выдержав, бросаюсь в нашу комнату, которую мы, к несчастью, делим. Пусто. Кровать Ареса растрёпана, как он оставил её утром. Но ничего не пропало. Я проверяю и ванную на всякий случай — тоже пуста.

— Арес? — снова зову я, как дура. Его тут быть не может.

Оглядываюсь по маленькой гостиной, в поисках хоть какой-то зацепки, пальцы уже тянутся к телефону, чтобы позвонить. И тут взгляд цепляется за ярко-жёлтый квадратик на полу у двери. Должно быть, я наступила на него, когда вошла.

Почерк я узнаю сразу — видела его в записках для соседей.

Это Арес.

Ушёл по… «делам».

Скоро вернусь. Надеюсь.

Не скучай слишком сильно, Куколка.

Твой Коэнсосед.

Глава 36. АД

У Ареса много лиц. Бог мира — как отсутствия войны, и одновременно покровитель конфликта. Бог щедрых даров или страшных расплат.

Арес

Я с силой распахиваю двери Йеля, мечтая отдалиться как можно дальше от Коэн, от братьев и от кузенов. Одна мысль о том, что она так близко, сводит меня с ума. Каждый мой шаг словно удерживает невидимая цепь на щиколотке, тянущая в противоположную сторону — туда, где она. Я не могу объяснить то притяжение, что чувствую к ней. Это нелепо, жалко, больно. Я не хочу этого. Хочу смотреть ей в глаза и не чувствовать ничего.

Я вообще не думал, что у меня есть сердце. С девушками я всегда думал другим местом.

Но в одном я оказался прав. Поцеловать Хейвен — значит вкусить одновременно и Ад, и Рай. Как теперь делать вид, что ничего не произошло, и смотреть, как она рядом с Хайдесом, когда я знаю вкус её губ? Как вынести, что она принадлежит другому?

Почему она не любит меня? Почему я двадцать лет бежал от любви, а теперь не могу получить её от единственной, кто мне нужен?

Боже, если бы она дала мне хоть один шанс. Я бы доказал, что сумел бы её защитить. Доказал бы, что умею уважать и поддерживать её всегда. Если бы она только посмотрела мне в глаза. Если бы перестала просто видеть и начала по-настоящему смотреть. Она поняла бы, что я готов подарить ей весь мир.

Но, может, именно в этом и дело. Хайдес уже дал ей всё. И продолжает давать каждый день. Она не любит меня, потому что я не могу предложить ей ничего, чего бы у неё уже не было.

— Тупой ублюдок, — шепчу, захлопывая за собой дверь. Удар отдаётся по коже и дарит какое-то больное удовольствие. Мне нужно что-то разбить. Мне нужен хаос. Шум. Нужно видеть, как ломается что-то другое, а не только моё сердце.

Моя мать, та ещё сука, была права, когда твердила, что никто меня не оценит. В конце концов, если тебя не любит женщина, что носила тебя девять месяцев, кто ещё сможет? Надо было понять это раньше. Надо было перестать бороться и просто сдаться.

«Кейден, ты никому не понравишься. Жаль, что я тебя родила, потому что ты никогда не найдёшь своего места».

Я хватаю лампу с деревянной тумбочки слева и швыряю в стену. Лампа с грохотом разбивается и валится на пол в двух частях. Лампочка взрывается, и я смотрю на осколки.

Разворачиваюсь к маленькому плоскому телевизору. Я не думаю. Двумя руками рву провод из розетки и швыряю экран в воздух. Разбитое стекло рядом с лампой приносит мне долгожданное облегчение.

«Ты никогда не найдёшь своего места в мире, Кейден», — повторяю, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном. — Можешь надеяться, можешь врать себе сколько угодно, но правда в том, что тебя никто никогда не полюбит. Ты — ничто. Для всех.

По щеке катится слеза. Я смахиваю её так резко, что больно.

Хватаю низкий столик, где ещё секунду назад стоял телевизор, и снова и снова бью его о стену. Но он не ломается, упорно остаётся целым, несмотря на все мои усилия. Мышцы рук горят от напряжения, и столик выскальзывает. Удар об пол звучит так, что, кажется, разбудил даже общагу Стэнфорда.

Я начинаю крушить всё подряд. Любая вещь, попавшаяся под руку, летит в воздух, и я с наслаждением смотрю, как она разбивается. Почему я должен быть единственным сломанным здесь? Я даже пинаю диван, и тут же воплю, когда боль простреливает ногу. Подпрыгиваю на месте, чувствуя себя жалким придурком.

В конце концов я оседаю на пол и ползу к двери. Облокачиваюсь на неё спиной и несколько раз провожу ладонями по волосам — и только потом вспоминаю, что их больше нет, они сбриты, и пряди не соскользнут меж пальцев.

Я хочу, чтобы меня любили так, как Хейвен любит Хайдеса. Хочу, чтобы кто-то посмотрел и сказал: «Я выбираю тебя. Может, в мире миллиарды лучше, но я выбираю тебя».

Я не лёгкий выбор. Не первый. Не тот, что советуют. Я вообще не выбор, если честно.

Я хочу быть чьим-то выбором. А не парнем, про которого думают: «Чёрт, с ним, наверное, тяжко. Стоит ли оно того?»

Стоит мне стукнуться затылком о дверь, как кто-то с другой стороны бьёт в неё в ответ. Один короткий, но уверенный удар.

— Эй! — раздаётся женский голос, незнакомый.

Я замираю. Последнее, чего мне нужно, — это общаться с людьми. Если промолчу, может, уйдёт. Кто бы это ни был.

— Ты решил разбудить всю общагу, швыряя вещи о стены? — продолжает она. — Честно, я бы предпочла твои обычные три песни на репите.

Любопытство побеждает. Я тянусь к ручке и приоткрываю дверь. Поднимаю голову и встречаю карий глаз и половину губ. Даже не видя её целиком, сразу считываю злость.

Держу пари, это та самая, что клеит мне жвачкой злые записки на дверь.

— Я не в настроении, — говорю безжизненно. — Приходи завтра, продолжим обмениваться агрессивными бумажками.

Видимая мне бровь взлетает вверх. И пока я отворачиваюсь, чтобы её отшить, она опускается на колени прямо перед дверной щелью. Теперь мы почти на одном уровне.

— Не в настроении портить всем жизнь? Странно.

— Серьёзно, — бурчу. — День полный дерьма, и я из последних сил держусь, чтобы не разреветься, как избитый щенок. Уходи.

Она не отвечает сразу. Наверное, решает, уйти или остаться. Я молю, чтобы ушла. Я уже на пределе.

— Тебе сердце разбили?

Я фыркаю и отворачиваюсь.

— Потому что, если продолжишь всё крушить, я сломаю тебе руки.

Такого ответа я не ожидал. На губах расползается усмешка, и я совершаю ошибку — встречаюсь с ней взглядом. Она замирает, поражённая моей реакцией.

— Я уже закончил ломать, — говорю, уставившись в стену. — Можешь идти спать. Пока.

Я чувствую её взгляд. Прежде чем я успеваю нагрубить, она садится на пол, прислоняясь к стене. Поворачивает голову ко мне, и теперь я вижу больше. Кожа оливковая, большие ореховые глаза, полные губы. Волосы короткие, тёмные, растрёпанные, но ей идут. В ней есть детская мягкость и женская красота одновременно.