Чтение онлайн

— Гриша, я несколько раз заходил к тебе домой исключительно за рукописью. Видишь ли, я не люблю по несколько раз перепечатывать свои вещи. Я ведь сразу понял, что ты немножко погорячился, сказав, что на короткой ноге с редактором журнала…

После этого случая Григорий форменным образом возненавидел Павла. Исключительно потому, что тот при всех выставил его дерьмом и хвастуном. Признать, что ты и есть дерьмо, весьма трудно любому истинному «интеллигенту». Ненависть Григория время от времени прорывалась, особенно когда на тусовке он выпивал лишку. Особенно он любил просвещать новичков, то и дело появлявшихся в литобъединении, о том, что Павел графоман, да еще и туповат при этом. Павел терпел, относился к нему ровно, как и раньше. И это, видимо, бесило Григория больше всего. Он частенько отпускал в адрес Павла всякие замечания, насчет его весьма низкого интеллектуального уровня и творческих способностей. При этом ловко маскировал их. А потом, в кругу близких друзей потешался над тем, до чего же Павел туп, что насмешек не понимает. Павел насмешки понимал, но пачкать руки о Григория ему решительно не хотелось.

И вот теперь требовалось как-то переломить себя, идти к Григорию и по-хорошему поговорить. К тому же Григорий принадлежал к числу близких друзей Сашки Бородина. И, быть может, что-нибудь знает о Сашкиных делишках.

Так, но если вечером Павел намеревается закатиться к Люське, то следует заранее побеспокоиться о бутылке. Без бутылки вся ночь может превратиться в сущий кошмар. Как-то Павел явился к ней без бутылки, Люська очень быстро удовлетворилась, и принялась требовать, чтобы Павел как можно быстрее переехал к ней, что она смерть как хочет быть за ним замужем. Павел имел очень живое и развитое воображение, а потому тут же перед его мысленным взором нарисовалась жуткая картина, его дальнейшая жизнь с Люськой. Она целыми днями сидит на диване, сложив ноги по-турецки и благостно смалит сигаретки, а в раковине, на столе и даже на полу в кухне неделями стоит немытая посуда, толпами, в праздничном настроении, гуляют тараканы. В комнате — мусор по углам, везде валяются окурки, горелые спички. Еще Люська вообще не признавала постельного белья, а Павел любил спать на чистых простынях, к тому же на перине. Это только в таежных походах он мог спать на голой земле, или на колючем еловом лапнике. Примерно раз в месяц на Люську нападал творческий задор, и она начинала лихорадочно писать. Обычно писала, не отрываясь трое-четверо суток, не спала, выкуривала пачки по четыре сигарет в сутки, прикуривая сигареты одну от другой. Когда она пребывала в таком состоянии, к ней опасно было подходить. А еще, став мужем Люськи, пришлось бы бросить работу. Потому как, уйдешь на работу, а тут забредет к ней случайно какой-нибудь мужик, ты явишься с работы, а дверь тебе не откроют. Что с Павлом уже не раз бывало. Оно, конечно, высадить дверь для него не проблема, и пересчитать сопернику все зубы вместе с ребрами — тоже, дядя Гоша неплохо обучил его высшей математике. Но слишком уж часто пришлось бы высаживать дверь и считать чужие зубы.

Так что, Павел тогда же недвусмысленно сообщил Люське, что трахать ее весьма приятно, тем более что никто никогда ему до этого не делал миньет, но вот жить с ней — форменный кошмар, и переехать к ней он не может исключительно из чувства самосохранения, потому как повесится, не прожив с ней и месяца. Люська тут же впала в истерику, принялась глотать какие-то таблетки. Когда Павел таблетки у нее отобрал, она распахнула окно, голая перевесилась через подоконник и принялась орать на всю улицу, что сейчас непременно выбросится с седьмого этажа. Хорошо, что была зима и довольно поздний вечер, народу на улице почти не было, а то наверняка кто-нибудь бы вызвал милицию.

— Где бы раздобыть денег на бутылку?.. — раздумчиво пробормотал Павел.

— Имелся один источник… Но вероятность калыма была невысокой. Однако Павел направился в сторону гигантского спортивно-концертного комплекса, последней монументальной стройки социалистической эпохи. Закончили его аккурат в год начала перестройки. Проканителься строители еще годик, так бы и остался памятником недостроенному коммунизму, как гигантский газетный комплекс. Тоже, перед самой перестройкой, начали строить напротив типографии, где печатались три городские газеты, огромный газетный комплекс, только возвели стены, перекрыли крышу, даже роскошные алюминиевые рамы вставили в оконные проемы, да тут грянула перестройка. Так и стоит теперь памятник трем партийным газетам, и недостроенному коммунизму. А более чем двум десяткам газет вовсе не тесно печататься и в старых стенах, а редакции разбежались по всем концам города. В тот год, когда закончили строительство спортивно-концертного комплекса, русский поэт еще мог собрать полный зал любителей поэзии, рассчитанный на две тысячи зрителей. И все эти любители изящной словесности стали свидетелями знаменитого разговора поэта Евтушенко с ответственным секретарем городской организации Союза писателей.

Вопрос: — "Евгений Александрович, как вы находите нашу писательскую организацию?"

Ответ: — "Я ее два дня искал, так и не нашел".

Теперь обширные фойе комплекса были превращены в грандиозную барахолку. Племянник Павла держал там торговую точку и, похоже, процветал. Так как давно уже ездил на собственной машине и поговаривал о покупке квартиры. Иногда, когда его грузчик ударялся в загул, и племянник его увольнял, он приглашал поработать Павла. Работа не шибко обременительная: утром вывезти на «точку» барахло из камеры хранения, вечером завезти обратно. Оплата — как раз на бутылку. Племянник просил Павла перейти к нему насовсем, но он наотрез отказывался. Все же бассейн — предприятие государственное, а это не в пример надежнее частного бизнеса, да и привык Павел в бассейне.

Павел успел вовремя, к тому же ему крупно повезло. В пустынном уже фойе, прямо у входа, на куче сумок и мешков грустила девушка-продавщица. Увидев Павла, она просияла, вскочила, замахала руками, закричала:

— Паша! Как хорошо, что ты зашел. Мой грузчик не пришел, наверное, загулял, а хозяин в Москве…

— Сейчас, сейчас! Только за телегой сбегаю…

Грузчик племянника тоже загулял, на куче товара сидела жена племянника в самом мрачном расположении духа, но, увидев Павла, тут же расцвела. Павел помчался к камере хранения. Похоже, в этот день на грузчиков напал мор. Продавщицы еще шести лотков сходу наняли Павла, пока он бежал за телегой. В камере хранения в поте лица трудился хиленький парнишка, бегом таскал вниз из телеги сумки и мешки, но явно не справлялся с обилием заказов. Павел покатил свободную телегу к лоткам, в уме подсчитывая заработок. Получалось не хило, редко так может повезти. Весьма насыщенный приключениями денек выпал: и морды начистил, четырем мужикам и одной бабе, и денег заработал, а день-то еще не кончился…

Торопливо кидая товар на телегу, Павел спросил:

— У вас тут что, мор на грузчиков напал?

Продавщица, изо всех силенок помогая Павлу, — уж очень ей хотелось домой пораньше, — пропыхтела:

— Да, понимаешь, почти все хозяева вчера зарплату грузчикам выплатили, а тут вдруг слух прошел, что скоро водка подорожает, ну грузчики и кинулись запасаться… А кому ж не известно, что водку надежнее хранить в себе?..

С помощью продавщиц Павел быстро загрузил телегу, отвез товар в камеру хранения, быстро разгрузил. Пришлось сделать еще пару рейсов. Хилый паренек явно не мог составить конкуренцию Павлу, а продавщицам жуть как хотелось домой. Собрав обильную жатву, Павел отправился к Люське. На радостях даже забыл проверяться на предмет хвоста, хорошо, вовремя вспомнил. На сей раз он воспользовался сквозным подъездом.

Неподалеку от Люськиной малосемейки стоял старый двухэтажный деревянный дом на восемь квартир. Удобства находились во дворе, а потому имел место сквозной подъезд. Двор был огорожен высоким деревянным забором, но за помойкой имелся проход в другой двор, а там можно было выйти на параллельную улицу.

Павел торопливо шел по тротуару, не оглядываясь, будто собираясь прошагать улицу насквозь, но лишь только поравнялся с подъездом, мгновенно юркнул туда. Пролетев его насквозь, выскочил во двор, пробежал по дорожке, вылетел на помойку, насмерть перепугав бабку с ведром, и вскоре был уже на параллельной улице. Неторопливо перейдя ее, на противоположной стороне укрылся за подстриженными на уровне его роста кустами, и только после этого оглянулся. Из двора такого же, как и на параллельной улице, деревянного дома никто не выскочил. Ну и прелестно…

Уже темнело, когда он подходил к Люськиному дому. Вдруг он остановился. В мозгу всплыла фраза, будто начертанная огненными буквами: — "А может, не ходить?" Но организм уже буквально вопил от вожделения и требовал бешеную бабу. Павел плюнул и бросился в подъезд, взбежал на седьмой этаж, он никогда не пользовался лифтами. Изумительно, но Люська была дома одна. Увидев Павла, особенно бутылку в его руке, она просияла.

Разуваясь в прихожей, Павел спросил с подначкой:

— А где же Гера?

Она покривилась, бросила презрительно:

— А ну его… Денег у него никогда не бывает, ни выпить, ни чего другого… Ты есть хочешь?

— А у тебя еда есть? — спросил Павел изумленно.

— Я у матери кусок мяса стащила, уже жарится. Хочешь, мясо по-французски?

— Это жаренное в вине что ли?.. — Павел потянул носом. Из кухни действительно доносился весьма многообещающий аромат.

Пройдя на кухню, он открыл холодильник, и сунул бутылку в морозилку.

— Эстет ты у меня… — разочарованно протянула Люська и облизнулась.

Она могла неделями не пить, но при виде дармовой выпивки ей неудержимо хотелось приложиться к бутылке немедленно.

Странно, но в квартире было прибрано, посуда помыта, пол подметен и даже в пепельнице окурков было немного. Бывали дни, когда на столе стояла пепельница с горой окурков, да еще две три чашки, вместо кофе наполненные чинариками. Видимо Гера ушел вслед за Павлом, и Люське все это время нечего было делать.

Павел сел в кресло, взял с журнального столика несколько листов, исписанных ровным Люськиным почерком. Уж что-что, а почерк у нее был почти каллиграфическим. Если правы графологи, то у людей с неустойчивой психикой и почерк должен быть отвратительным. Вообще-то, он давно подозревал, что Люська всего лишь косит под психопатку. Ей так удобнее жить. За то время, что Павел ее знал, она работала лишь около месяца, сторожила какую-то контору, и то не удержалась, поскандалила с директором и ушла, хлопнув дверью, да так, что из директорского серванта выпала его любимая дорогая ваза, и, естественно, разбилась. Директор распорядился не отдавать Люське трудовую книжку, пока она не возместит стоимость вазы, но трудовая книжка ценности не имела никакой, поскольку там стаж был указан меньше месяца. Кое-как закончив десять классов, она и учиться дальше не пожелала.