Чтение онлайн

Наверное, все же, это особая черта русской и советской интеллигенции, так сказать, сопутствующее необходимое условие ее вселенской скорби о маленьком, оскорбленном и униженном человечке. Лить слезы и распускать слюни над маленьким человечком, и над слезинкой ребенка, и в то же время быть невероятно подлым и жестоким по отношению к сильным и друг к другу. Как это в духе русской интеллигенции, хрястнуть старушку топором по черепу, а потом встать в гордую позу и причитать: — "Ах, как дурно я поступил. Ах, как нехорошо… Но если я считаю свой поступок дурным, если я раскаиваюсь, значит, я хороший, нравственный и благородный?.." Как это ни прискорбно, но почти все люди, когда-либо входившие, или входящие сейчас в число друзей и приятелей Павла, были интеллигентами, по крайней мере, имели высшее образование. Почти все его нынешнее окружение, так или иначе, совершило неблаговидные поступки, а кое-кто и сподличал, но даже не осознал этого. Многие, ощутив запах шальных денег, прямо потеряли человеческое лицо. Да, давно уже для русской интеллигенции пустыми звуками являются: честь, гордость, благородство. Да и была ли когда-нибудь, эта самая русская интеллигенция? Даже одно то, что великими писателями в России считаются Достоевский и Чехов, говорит о многом. Уже традиционно считается, если главный герой с надломом, вообще законченный псих, или малахольный чеховский интеллигентик, тогда литература считается великой и гениальной. Да только представить американца, читающего Достоевского и Чехова! Как он размышляет над тем, до чего же русские ненормальные и никчемные людишки, а он, американец, независимый, сильный, ему и море по колена…

Гоголь наверняка написал второй том "Мертвых душ", но перечитал его и понял, что эту его книгу признают полнейшей неудачей. Потому как она должна была быть о хороших людях, положительных. А кому ж в России хочется читать о хороших людях? А главное, кто роман о хороших людях причислит к великим произведениям? Вот это преклонение перед "маленьким человечком", прямо-таки культ "маленького человечка", и привели к тому, что вся русская интеллигенция возжелала его облаготельствовать. Сначала принялась в царей бомбы швырять, губернаторов стрелять, а потом, когда пришли к власти большевики, вся дружно промолчала. Даже сто тысяч русских офицеров промолчали! Как же, большевики пришли облагодетельствовать "маленького человечка"! В белом движении участвовало от силы десятая часть русских офицеров. Остальные подались в Красную армию, или, самые честные из подлых, дернули за рубеж.

Вот так, облагодетельствовали… Семьдесят лет жили, как обезьяны в клетке, а теперь живем, как пауки в банке… Только, в этой банке много-много маленьких паучков, и их хрумкают несколько больших-больших… Изредка большие друг на друга натыкаются, тогда побеждает сильнейший, но в драке они задавят сотни маленьких… Вот и Павел, случайно оказался под лапами двух пауков… Вот только бы знать, какой они величины? А то, смастерить лук, и… До сих пор, слегка потренировавшись, он мог бы вогнать стрелу в цель метров с трехсот. А потом лук в костер, и — ловите мух, орлы…

Поглядев на часы, он выбрался из машинного отделения. Последние купальщики одевались в раздевалке. Он быстро сбегал наверх, погасил свет в душевых, в раздевалках, вернулся в фойе, погасил свет и тут. В машинном отделении оставил одно дежурное освещение, лампочку над столом, и затаился под ванной. На сей раз, посетители пришли пораньше.

— Учатся, графоманы, писать детективы… — проворчал Павел.

Ему понравилась сентенция, и он даже подумал, где бы в его детективном романе она смотрелась лучше всего.

Дверь склада медленно приоткрывалась. Медленно-медленно… И тут загремело. Дверь на мгновение замерла, но тут же распахнулась и из нее, как черти из шкатулки с секретом, выскочили три человека.

— Добро пожаловать, — проговорил Павел и направился к телефону, который успел заблаговременно из тренерской перетащить под ванну. Подняв трубку, он набрал вызубренный им наизусть номер дежурной части центрального райотдела милиции, трубку взяли после второго гудка, Павел торопливо заговорил:

— Алло, милиция? Это из плавательного бассейна звонят… Сюда какие-то люди забрались, ходят, все крушат и ломают… Меня убить грозятся. Я в тренерской заперся, они дверь уже ломают… Скорее! Скорее приезжайте! Я через форточку… На улицу… — и бросил трубку.

Прислушавшись, и ничего не услышав, он пробрался к переднему краю ванны, осторожно выглянул в машинное отделение. Вроде, никого… Молниеносным броском преодолел расстояние до служебного входа, бесшумно отодвинул засов и выскочил на улицу. Козлы, опять сглупили, не оставили подстраховки у двери… Перемахнув через забор, Павел оказался в сквере. Пробравшись в тени забора, выглянул из-за угла. На крыльце бассейна топтался верзила в кожанке и шустро вертел головой, пытаясь одновременно смотреть во все стороны. Павлу показалось, что где-то он его видел. Но вспомнить так и не смог, потому как ему помешали две милицейские машины, разом подкатившие с двух сторон. Топтавшийся на крыльце верзила заметался, кинулся в одну сторону, в другую. Выскочившие из машин милиционеры в бронежилетах и с автоматами моментально уложили его мордой в асфальт, малость попинали, видимо, за возмущенные крики. Двое кинулись к окнам тренерской, трое протопали во двор, один остался у калитки двора, остальные сгрудились на крыльце.

Павел довольно ухмыльнулся, отцепил от ремня ножны с ножом, осторожно просунул в щель в самом низу забора. Как он помнил, тут издавна стоял старый насос, совершенно неподъемная штука. После чего он с беспечным видом вывернулся из-за угла и тут же попал под прицел автомата.

Милиционер рявкнул:

— Кто такой?! Почему шляешься в неположенном месте?! — быстро, отработанными движениями охлопал его бока, спину, ноги, короче говоря, те места, где обычно прячут оружие.

— Я ночной слесарь, — спокойно проговорил Павел, предупредительно заложив руки за голову, потому как не хотелось ему получить прикладом по ребрам, тем более что двух у него уже не хватало. — Я вас как раз и вызвал…

— Ага… Ну, тогда давай, топай внутрь…

Павел поднялся на крыльцо. Дверь была уже открыта, возле нее стоял один из милиционеров. Внутри все было в полном порядке; четверо лежали на полу в фойе, уткнув морды в кафель, над ними кругом стояли милиционеры, уставя в спины стволы автоматов.

Старший лейтенант, видимо командир наряда, сидел развалясь на стуле вахтера, и неторопливо прикуривал сигарету. Увидев Павла, не проявил ни радости, ни особого любопытства, медленно выпустив дым, спросил:

— Кто такой?

— Ночной слесарь.

— Эти, что ли, вломились?

— Эти самые…

Тут один из лежащих повернул голову, чуть не вывихнув шею, заорал:

— Пашка! Ты что, козел, делаешь?! Ты зачем милицию вызвал?! Ты ж в прошлый раз сам нас пригласил…

— Никого я не приглашал, а вас вообще не знаю…

— Пашка! Да ты чего гонишь-то?! — с неподдельным изумлением вскричал лежащий. — Неужели ты ничего не помнишь? Даже не помнишь, как Ленку три часа подряд трахал?..

Лейтенант с интересом разглядывал Павла, медленно затягиваясь сигаретой.

— Товарищ старший лейтенант, — проговорил Павел, — я вообще никого в бассейн по ночам не пускаю, и этих людей впервые вижу. Дверь я им не открывал, они влезли через отдушину в стене склада. Там решетка вынимается…

— Во дает!.. — восторженно вскричал ночной гость. — Юрка правду говорил, что он от одного стопаря потом ничего не помнит… Юрка, это тренер… — информировал он старлея. — Прошлый раз мы с ним приходили. Всю ночь бухали… У Пашки же мозги ушибленные, Юрка говорил…

Старший лейтенант задумчивым взглядом освидетельствовал шрам, пересекавший лоб Павла, спросил:

— Где это тебя так?

— В армии.

— Правда, что ли, мозговая травма?

— Да никакой травмы у меня не было! — зло выговорил Павел. — Вы хоть документы у них проверьте!

— Я сам знаю, что мне делать… А документов у них нет. Ладно, разберемся, — старлей вылез из-за стола, махнул рукой: — Тащите их по машинам. А ты, запри покрепче двери и окна и не спи. И не дай бог, если я узнаю, что ты, и правда, пил с этими парнями…

Павел спросил:

— А капитан Смертин, где сегодня?