Чтение онлайн

— Он не заснёт?

— Нет, он будет как пьяный.

— Он будет похож на наказанного бичеванием? Это не вызовет подозрений?

— Твои палачи знают своё дело, пусть он будет весь в крови. Можно раздирать кожу, а не разрывать скрытую под ней плоть. Чем больше будет поверхностных ран, тем быстрее снадобьё проникнет в него. Он будет окровавленным, не способным прямо стоять, шататься и падать, одним словом — не в себе. Чем не человек потрясённый экзекуцией до потери сознания и находящейся на гране между жизнью и смертью? Есть только одна тонкость, под воздействием зелья, когда его опьянит дурман, он перестанет кричать. Но если его бичевать перед этой ширмой, то, что стоит поставить человека с громким голосом за ней? — похоже, Зара уже всё продумала.

— Ну что ж, пусть будет так — заключил прокуратор.

Он вышел к толпе, сел в кресло, и в наступившей тишине, выдержав долгую паузу, объявил, что, уважая мнение синедриона и в знак почтения к местным традициям и верованиям, он предаёт Еушу казни — бичеванию.

В ответ толпа взорвалась беспорядочными криками. Были и вопли радости — что, наконец-то накажут смутьяна, был и ропот возмущения — недостаточной степенью наказания, но больше всего из толпы исходил утробный ропот нетерпеливого ожидания интересного представления.

Притащили бревно, поставили на площадке рядом с креслом, прямо рядом с ширмой. Еушу обнажили, посадили на колени перед вертикально стоящим бревном и связали его руки за ним, так что он упёрся своим лицом в порыжевшие от крови многочисленных жертв дерево, а колени попали в выдавленные бесчисленными узниками лунки в горизонтальных опорах этой плахи.

И снова в наступившей тишине Еуша услышал, как над ним засвистел старательно раскручиваемый палачом бич, но прежде чем он коснулся его, Еуша почувствовал, как его спину орошают срывающиеся с орудия казни обильные капли чего-то липкого.

Свист оборвался хлёстким шлепком. Еушу пронзила немыслимая боль, словно в его спину впились десятки ножей. Не успел он прийти в себя, как удар повторился, потом ещё, и ещё… И тут Еуша понял, что боли больше нет. Он чувствовал, как бич своими свинцовыми бляхами касается и рвёт его тело, но как-то отстранённо, словно его спина стала деревянной.

Скоро по нему разлилось тепло опьянения, его захлестнула слабость и необыкновенная радостная, кружащая голову, лёгкость, которую, он никогда прежде не испытывал от вина, женщин и славы….

И, странное дело, он встретил её приход с безумным ликованием, как будто соприкоснулся с чем-то давно знакомым, лишь позабытым в сумрачной суете последних лет своего существования, радостно снова открываясь тому, с чем он не встречался уже, казалось, целую вечность, настолько давно, что уже позабыл о её существовании, но что, как он сейчас понимал, всегда только ждал и желал.

Было легко, необычно легко, настолько легко, что он вышел из своего тела, и паря, всё выше и выше, ликуя, созерцал происходящие под собой.

Он смотрел и смотрел радостно и отстранённо, как, внизу, усердные палачи бичуют залитого кровью какого-то несчастного, мотающего в забытье безвольной головой. Как за ширмой огромный человек, в такт ударам бичей, что-то есть силы, напрягаясь, открывает свой рот. Как беспокойная Зара, смотрит и смотрит в непрозрачный бархат занавеси, прямо туда, где происходит казнь, как будто она могла что-то разглядеть сквозь неё. Как сурово и внимательно наблюдает прокуратор, с презрительной и брезгливой улыбкой, за беснующейся у подножия его трона за цепью легионеров ликующей толпой.

Поднимаясь, всё выше и выше, он видел, как несчастного узника отвязали и поволокли по ступенькам к толпе, оставляя кровавый след на белизне мрамора. Как цепь легионеров расступилась, и комок окровавленной плоти вынесли прямо к отшатнувшимся от него раввинам. Как вставший прокуратор показывает на него, и что-то говорит, торжественно подняв руку. Как раввины, нерешительно переминаясь, уже собрались идти прочь….

Наверное, он так бы и улетел, навсегда, в сверкающую высь, вскоре совсем потеряв из виду и радостно забыв все эти совсем уже ему не интересные картины пустой суеты внизу, если бы не Зара. Когда израненное тело опять втащили вверх и положили у подножия трона, она вышла из-за ширмы, с широким тазом в руках, и стала лить на несчастного какую-то жидкость, торжествующе гладя на раввинов. Тот час же он стал тяжелеть, и, низвергнувшись вниз, очнулся запертым в изломанном теле, распластанным перед прокураторским троном, и сквозь помутневшие зрачки увидел, как недавняя удовлетворённость на лицах раввинов, сменяется ненавистью. Они глядели своими пылающими злобой глазами куда-то поверх его, и он понял, хоть был и не в силах двинуть своё бесчувственную одеревеневшую плоть, чтобы проследить их взгляды, что так смотреть они могут только на Зару.

Было, уже двинувшиеся прочь, члены синедриона остановились, развернулись и снова подошли к цепи легионеров, и за ними послушно прихлынула, начавшая было уже рассасываться, толпа.

— Распять, распять, распять! — загрохотало сначала над раввинами, потом пошло волной вширь по толпе заполняющей дворцовый двор, выкатилось за его приделы, и пронесясь, казалось, над всем городом, вернулось обратно непрерывно грохочущим всё громче и громче эхом, грозившим со временем усилиться до такой степени что, казалось, готовый родиться из этого шторм мог бы играючи смести стены и башни дворца.

Прокуратор глянул на огромные песочные часы, и улыбка почти сошла с его лица. Он переглянулся с торжествующей Зарой, подошёл к ней и тихо спросил:

— Зачем ты сделала это?

— Иначе бы он умер, прокуратор — скрывая в низком поклоне торжествующую улыбку, ответила прекрасная колдунья.

— Что у тебя в тазу? — спросил он.

— Вода с отварами из целебных трав. Его бичевали слишком долго. В него вошло столько снадобья, что он мог бы уснуть навсегда. Никогда нельзя рассчитать точную дозу при такой процедуре ввода — Зара почтительно и виновато улыбалась.

— Она хорошо пахнет, совсем не как яд или кровь… — задумчиво произнёс сокрушённый прокуратор, как-то весь невольно осевший.

Он в каком-то странном забытье, опустил в воду ладони.

— Ну, что ж, я умываю руки. Теперь твой час, делай из него ожившего мертвеца — прошептал он.

Видно соприкосновение с водой вывело его из морока. Он вздрогнул, недоумённо огляделся и снова выпрямился, вспомнив себя. Его взгляд, ещё мгновение назад потерянно рассеянный снова приобрел стальную твёрдость, и он, подойдя к краю площадки, поднял над собой только что омытые руки, показав толпе ладони с ещё не высохшими прозрачными каплями, сверкнувших на мгновение в солнечных лучах, и, в наступившей тишине торжественно и громогласно провозгласил:

— На мне нет его крови!

Он не констатировал факт, он обвинял, он угрожал, он последний раз предупреждал, требовал одуматься и отступиться, и обещал мстить.

Учителя веры, вздрогнули, почувствовав неизъяснимый страх, и невольно отшатнулись от цепи легионеров, невольно сомкнувшись в плотный дрожащий комок. Но через некоторое время они, сжавшиеся и сбившиеся в кучу, понемногу отошли от охватившего их животного ужаса. В едином гурте, вместе с ощущением взаимного тепла и локтя, к ним пришло понимание — они победили! И потому сначала тихо, потом всё громче и громче, торжествующе и дерзновенней они, ликуя, засмеялись, обнимаясь, целуясь и поздравляя с победой. Радость от их кучки волной передалась всей толпе, и скоро все в ней, ещё недавно голосящие от ненависти, впали в какое-то нервное веселье, словно то, что они вытребовали смерть для человека, для большинства из них совершенно незнакомого, принесло им необыкновенное счастье.