Игра в умолчания
Шрифт:
Темнишь, – кивнул Виктор и зевнул. – Но, похоже, ты прав – в сон клонит.
А противоядие или еще что? – с надеждой спросил Ремт.
Мальчика спроси, если он еще не спит.
Какого мальчика?
Который девочка…
«Ох, мне! – сообразил вдруг ди Крей. – И еще раз ох, и так два раза!»
Он понял, как глупо попался, и даже растерялся от осознания той легкости, с какой неведомые враги смогли разгромить отряд, только вчерашним днем выдержавший бой с настоящим Охотником. Разумеется, Виктор не знал, кто «эти кто». Простые грабители, сектанты, которых немало расползлось по Границе, чудовища в облике людей или родственные людям, а потому и не отличающиеся от «человеков» существа. Ему были неведомы их цели, но одно очевидно: не для того людей опаивают кирчей, чтобы оставить в живых. Детали – и следует заметить, немаловажные детали, – оставались неизвестны, но образ действия противника был более чем очевиден. Обычно яды и зелья примешиваются к питью или еде, но крайне редко их подсыпают в бренди, водку или самогон по той простой причине, что растительные яды весьма своеобразно сочетаются со спиртом. Они могут менять цвет и вкус, усиливаться или ослабевать, то есть способны выдать свое присутствие или изменить силу и характер воздействия на жертву. Они ненадежны и непредсказуемы. Все, кроме экстракта Серебристого Латука. Кирча не имеет запаха и вкуса, она бесцветна и не вступает в реакцию со спиртом, растворяясь в нем без остатка. И да, она является великолепным парализующим ядом, захватывающим, но не убивающим человека. Жертва отравления засыпает, но просыпается уже внутри себя, не будучи в силах вырваться из тюрьмы, в которую превратилось ее тело.
«Да, попали так попали…»
Наверняка это неспроста. Кому-то и для чего-то они все – или он один – нужны живыми. И предположения на тему «для чего» оказались настолько безрадостными, что ди Крей зубами бы заскрипел, если бы, разумеется, смог. Но он этого сделать не мог, как не имел возможности вообще что-нибудь сделать. Оставалось ждать развития событий и надеяться, что Ремт, на которого яд наверняка не подействовал, сообразит, что к чему, и вызволит его и остальных из ловушки, в которую они ненароком угодили.
«Ремт… Ремт… Но почему я подумал о девочке, одетой мальчиком? Любопытный вопрос…»
6
Она начала было задремывать, пригревшись под теплым одеялом, как вдруг проснулась от бешеного сердцебиения. Очнулась резко, словно вышибленная из сна ударом под вздох: с заполошно бьющимся сердцем, сбитым прерывистым дыханием и горечью во рту.
«Что?!» – но испуганная мысль лишь мелькнула в голове и сразу же исчезла, буквально выметенная спокойным, чуть хрипловатым голосом.
Учащенное сердцебиение… апноэ… [2] мягкая желчная горечь… сухость в носу… покалывание в подбрюшной полости…
«Отравление сухим экстрактом Серебристого Латука!»
Верно, – похвалил голос. – Хорошая девочка, умная, долго проживешь…
«Кирча, – вспомнила Тина. – Меня отравили кирчей. В хлебе? – начала она лихорадочно перебирать варианты, одновременно пытаясь выровнять „сбитое“ дыхание. – В мясе? В самогоне! Черт и все его блудницы!»
Она не знала, чей голос помог ей понять происходящее, но думать об этом было некогда, да и незачем пока. Голос не только открыл перед Тиной проблему, он подсказал и решение.
– Глиф! – тихонько позвала она, но там, где под одеялом устроилась на ночлег крохотная великанша, было тихо – девочка спала.
«Черт!»
– Ада! – выдавила из себя Тина, преодолевая накатывающую слабость. – Ада!
Но дама Адель молчала, хотя обычно была чрезвычайно чувствительна к такого рода призывам.
– Ада! Глиф! Глиф! Глиф! Глиф!
– Что есть такое бысть?! – раздалось вдруг из-под одеяла.
– Тревога!
– Война? Пожар? Холера? – встревожилась «Дюймовочка».
– Меня отравили! – Язык с трудом ворочался в пересохшем рту, губы онемели.
– Кто? Где? Убить есть всех которых на! – Пигалица вылезла на подушку и огляделась. Личико у нее было бледное, глаза сверкали, бровки гневно нахмурены.
– Не надо… у…бивать… – Говорить становилось все труднее, но Тина уже поняла, что никто на помощь не придет. – В моем… ме… меш…ке… по…ня…ла?
– Мешок? Короб? Сидор?
– Да…
– Понять, идти, искать. – Крошка соскочила с подушки, съехала по краю одеяла вниз и исчезла из поля зрения.
– Есть, нашесть! – счастливо сообщил тоненький голосок через минуту. – Что есть бысть?
– Ко…
«Черт! Чрево и зад! – Язык отказывался повиноваться, а время уходило. Неумолимо. Прямо в вечность. – Раком вас всех! В рот и в зад!»
– Ко…ро…боч…ка…из…под…ле…ден…цов. – Она все-таки заставила себя говорить. – Фу… фунт…ик… тре…у…г… – Ей показалось, что она уже умерла: перед глазами стоял кровавый мрак, и она совершенно не ощущала своего тела. Голос Тины звучал словно бы в безвременье Чистилища, где-то там, за гранью жизни и смерти.
– З…зе…рна… од…но…по…д…я…з…ы…
7
– Хреново-то как! – Адель аллер’Рипп вдохнула со свистом и хрипом и зашлась в приступе кашля. – Како… го идола?!
Она села на постели, выплюнула на пол комок густой слизи, забивавшей ей горло, и натужно вдохнула новую порцию воздуха.
– Если хотите жить, – сказал где-то рядом знакомый, но тоже как бы охрипший от простуды голос, – то вам следует действовать чуть быстрее.
Оказывается, Тина стояла посередине комнаты. Она была босиком, в сомнительной длины ночной рубашке и держала трофейный тесак в правой руке и длинный нож, соответственно, в левой. Выглядела девушка неважнецки, и это еще мягко сказано, но Ада представила себе, как выглядит сама, и не стала удивляться. Она кое-как слезла с кровати, порадовавшись мимоходом, что не нашла давеча в себе сил раздеться и сняла одни лишь сапоги. Добравшись – в три приема – до меча, она вытащила кошкодер из ножен и снова взглянула на Тину.
– С кем воюем? – спросила она, начиная оживать.
– Не знаю, – ответила девушка, непроизвольно зевнув. – Нас отравили давеча кирчом… в водке!
– Гребаные ублюдки! И не воздевай брови, детка, я знаю, что ты уже слышала все эти слова.
– И многие другие, – не стала спорить Тина.
– Как тебе удалось? – вопрос напрашивался.
– Не знаю, – покачала головой Тина. – Кажется, на меня яд подействовал позже и слабее, чем на вас. Может быть, я пила меньше…
– Возможно, – согласилась дама-наставница, вспомнив, сколько выпила сама. – А потом?
– У меня есть сушеные ягоды Ночной Красавицы.
– Ночная Красавица? – не на шутку удивилась дама аллер’Рипп. – Но это же первостатейный яд!
– Нет, – усмехнулась Тина. – Это распространенное заблуждение. – Ядовиты спелые плоды, сушеные же – самое сильное противоядие, если иметь в виду растительные яды, какое известно с незапамятных времен. Правда, ягоды надо уметь сушить, – добавила она тихонько, но Ада ее все-таки расслышала.
«Кровь господня! А это-то откуда?!»
– Думаешь, будут убивать и насиловать? – спросила она, покосившись на дверь.
– Боюсь, в обратном порядке, и не только насиловать. – Странно, но тон девушки даму-наставницу не удивил. Приходилось признать, что она недостаточно хорошо знала своих воспитанниц. Во всяком случае, некоторых из них.
– Да, пожалуй, – согласилась Ада. – А иначе зачем им кирч?
– Вот и я думаю, – согласилась Тина. – Отчего такая вычурность? Для ограбления и других ядов полно. Тут что в лесу, что на огороде – только выбирай. А уж девушку на спину завалить можно и вовсе без отравы.