Играл на флейте гармонист
Шрифт:
— Какая красивая женщина? — подумал он.
Она поравнялась с ним, остановилась, взяла его за руку и просто без всяких объяснений пошла рядом. Они о чем-то говорили, она c восторгом — какой он хороший. Он что-то бормотал ей в ответ и читал свои первые неумелые и глупые стихи:
— Тебя я встретил так внезапно,
А мог бы встретить поэтапно —
Сначала со спины,
Пытаясь угадать какие-то черты
По косвенным уликам.
Потом и профиль мог бы быть
И пол-лица и прядь волос,
И можно было бы задать вопрос —
Кто вы? И, наконец, анфас
И прямо все лицо,
Как «тэт-а-тэт» и больше никого —
Одни и целый мир для нас.
Он помнил — она хвалила его первые стихи. Они встречались каждый день. Потом с промежутками в два, три дня. Потом раз в неделю. Теперь они встречались раз в месяц, когда уж совсем соскучились.
* * *
Он проснулся очень рано, еще не рассвело. Неспешно собрался в свою контору. Там его уже ждали дела, бумаги, сотрудники-подчиненные. Не глядя никому в глаза, он буркнул несколько раз: «Здрасте, здрасте» и скрылся у себя в кабинете. Работа хоз-руководителя не очень-то его обременяла. По нынешним меркам хозяин-руководитель мог несколько месяцев не появляться у себя на рабочем месте.
Контора его занималась услугами по ликвидации изжоги. Сегодня был третий день, и вечером, по графику, он и его сотрудники приобретали еду в закрепленном месте. Он получил несколько видов еды на целую неделю. Объединенное правительство только недавно, несколько месяцев назад, ввело это новое правило получения еды. Народонаселение уже к этому успело в основном привыкнуть. Жалоб на еду было мало. А если где-то, кто-то и был недоволен, то для этого и существовали конторы разных услуг и профилей. В особых случаях «КБХ» применял веерные мягкие задержания.
Детская еда
В его школьном детстве с едой было не очень хорошо. После «Второй главной войны» еды на всех не хватало. За едой стояли очереди, а особые товары выдавались по специальным правилам. В школе мальчишки бегали вечно голодные. Среди пацанов процветала поговорка: сорок восемь — просим.
Если кто-то ее выкрикивал, то тот, у кого была еда в руках, обязан был с крикнувшим поделиться. Но на случай нежелания делиться существовала поговорка: сорок один — ем один.
Если это кричалось раньше, чем «Сорок восемь…», то уж можно было едой не делиться.
Он хорошо усвоил это правило. И старался либо не держать еду открыто, либо сразу делиться.
Это помогало ему быть нормальным пацаном среди всей ватаги сверстников. Не заводилой, но не последним в делах. Да и делиться надо было честно — большую часть еды отдать, чтобы не считали тебя жмотом. Сначала было и грустно и жалко делиться, но, постепенно привыкнув это делать, стало не так печально. Появилось некоторое чувство собственного достоинства и мужественности, уважения к себе — не обращать внимания на эти «сорок восемь» и не бояться их.
Школьная оценка
Когда он впервые заметил за собой эту странную особенность — передачу своих мыслей другим?
Припомнился тот урок в школе, когда учитель, прочитав по журналу его фамилию, произнес — три. Ему сразу стало нехорошо, обидно, волнения захлестнули. Сначала его бросило в жар, потом накатила такая жалость к себе, что думать о чем-то другом, кроме этой оценки «три», было невозможно. Это была его первая «тройка» на фоне «пятерок» и «четверок». Он считался «твердым хорошистом».
Он долго сверлил глазами, полными тоски, учителя, пока тот продолжал что-то читать по классному журналу. И вот учитель на минуту отвлекся, встретился с ним взглядом, на несколько секунд отвел глаза в сторону и, как-то вздрогнув, как будто что-то вспомнил, произнес: — Прошу прощения, — и, снова назвав его фамилию, выдавил из себя: «четыре».
Потом был старичок-ветеран, Фарида — все они реагировали на его мысли. Он уже это понимал, но не знал, что с этим делать?
* * *
Она тихо лежала, закрыв глаза. Он догадался, что она не спит, повернулся к ней и стал сочинять слова, складывать их в строчки, рифмовать про себя. Иногда, машинально, он шептал, подбирая рифму:
А вот и осень наступила,
Уже кружится желтый лист.
Меня ты тихо попросила:
«Сыграй на флейте, гармонист».
А я ответил так печально,
Как будто счастья не видал:
«Играл на арфе изначально,
На флейте — может быть скандал.
Все звуки перевру, испорчу.
Все ноты будут невпопад.
Прохожий скажет — что он корчит?
Не музыкант, а просто гад.
Ему лопату надо в руки,
Пусть яму роет до утра.
И пусть сквозь ямочные муки
Дойдет до самого нутра».
Она продолжала тихо лежать, только маленькая слезинка скатилась по ее щеке. Он шепотом спросил:
— Фари, что с тобой, что-то случилось? — Он помолчал и добавил: — Что-нибудь дома, на родине?
— Там сейчас война, — тихо прошептала она.
И снова наступила тишина. Он знал, что Фари не местная, а откуда она — он толком не знал.
— Надо бы ее об этом расспросить, — подумал он, — и еще надо бы попробовать на ком-то свои способности. — На этом мысли его стали путаться и он задремал.
* * *
Зал был полон до отказа — партер, амфитеатр, ярусы и даже галерка. Все курили, почти все, у кого-то дымились папиросы и сигареты, трубки попыхивали терпким сизым дымком. Кое-где виднелись самокрутки и «козьи ножки». Дым стоял сплошной стеной. Партер был виден еле-еле. Галерка определялась только по шуму людей, как единая вибрирующая масса серо-голубых фигур. Президиум на сцене попыхивал в основном дорогими трубками. Оратор на трибуне что-то говорил об истоках «дымизма». Говорил эмоционально, периодически руками акцентировал свои мысли и слова, кидая в зал твердые фразы. Зал реагировал единодушно криками — долой, правильно, у….у, в зависимости от подсказок докладчика.
Он сидел за столом президиума с краю и не курил. Глаза слезились от дыма. В горле першило. Ошарашенно оглядываясь, он пытался вслушиваться в слова докладчика и одновременно читать лозунги, висевшие в зале на серо-голубом фоне: «Дымисты всех стран, объединяйтесь», «Учение дымизма вечно…», «Дымизм ум, честь и совесть нашей эпохи».
Кроме больших растяжек-лозунгов, в зале иногда, видимо, по чьей-то команде, поднимались и опускались небольшие плакаты с лозунгами помельче, которые из-за дыма ему трудно было прочесть.