Чтение онлайн

— По крайней мере, это было честно, — негромко произнес Юрий, словно читая мои мысли. — Они погибли в бою, с оружием в руках, защищая товарищей. Это лучше, чем быть зарезанным на арене ими же из-за удовой Руны на запястье.

Я кивнул, разделяя его хладнокровный прагматизм. За месяцы Игр я научился принимать смерть как неотъемлемую часть нашего существования, как восход солнца или смену времен года. Неизбежную, неумолимую, беспристрастную.

Игры меняли меня, день за днем, смерть за смертью, превращая в того, кем я поклялся никогда не стать. В подобие моего биологического отца — князя Псковского. Постепенно, незаметно для самого себя, я становился настоящим апостольным князем — не по крови, которая текла в моих венах, а по духу. Жестоким, расчетливым, способным переступать через трупы ради достижения цели.

Это превращение было очевидным, но больше не пугало. Я воспринимал свою трансформацию как нечто неизбежное, как линьку змеи, сбрасывающей старую кожу. Возможно, потому что уже дважды оказывался в шаге от смерти и знал — рано или поздно удача отвернется от меня. И тогда мое тело будет гореть в таком же костре, а кто-то другой будет стоять и равнодушно наблюдать за алыми языками пламени.

Тяжелый скрип массивных дверей главной башни разорвал тишину. Створки распахнулись медленно, театрально, словно открывая занавес перед последним актом трагедии. Из темного проема появились фигуры наставников — двенадцать воинов в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун. Каждый из них был живой легендой, прошедшей через Игры, выжившей в бесчисленных сражениях, поднявшейся к вершинам Рунной силы по лестнице из трупов.

Они двигались размеренно, с достоинством тех, кому нечего стыдиться и некого бояться. Их лица были непроницаемыми масками, отточенными годами наблюдения за чужими смертями. Возглавлял процессию воевода Ладожский — высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и суровым, изуродованным шрамом лицом.

Процессия поднялась на возвышение. Наставники выстроились полукругом за спиной воеводы. Гдовский стоял третьим слева — огромный, словно медведь, с непроницаемым выражением лица. Но я заметил, как его взгляд скользнул по нашей поредевшей команде, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне просто хотелось это увидеть.

Остальные сохраняли на лицах выражения абсолютного безразличия. Они уже видели сотни костров, тысячи опустошенных лиц, и давно перестали испытывать что-то, кроме профессионального интереса.

Ладожский окинул площадь тяжелым взглядом, медленно поворачивая голову слева направо, словно пересчитывая выживших. В отсветах погребального костра его лицо казалось отлитым из красной бронзы — неподвижное и суровое, лишенное даже намека на человеческие эмоции. Он поднял правую руку, и на площади воцарилась абсолютная тишина.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над площадью, эхом отражаясь от древних стен. — Вчерашний Прорыв стал неожиданностью для всех нас. Здесь, на Полигоне, отгороженном от остального мира защитными барьерами, это крайне редкое явление. За последние пятьдесят лет подобное случалось лишь трижды!

Он сделал выверенную паузу, позволяя словам осесть в наших умах. Прорыв на защищенной территории был почти невозможен. И все же он произошел. Именно с нами, именно сейчас. Совпадение? Или чей-то злой умысел? Этот же вопрос читался в глазах других кадетов.

— Я вижу ваши взгляды! — продолжил воевода, и его голос приобрел металлические нотки. — Вижу едва сдерживаемую ярость в ваших глазах! Вы смотрите на нас и думаете — почему? Почему мы не пришли на помощь? Почему не встали рядом с вами плечом к плечу? Почему позволили вам истекать кровью, пока сами наблюдали из безопасности башни?

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне, дюжина десятирунников не материализуется у вас за спинами! Сражаться придется самим! Защищать своих близких придется самим! Умирать, если потребуется, придется тоже самим!

Логика была железной, неопровержимой, но от этого не становилось легче. Полторы сотни трупов в погребальном костре казались слишком высокой ценой за урок самостоятельности. Слишком много крови за одну ночь. Слишком много оборванных жизней за право называться рунными воинами.

— Прорыв, который вы встретили, был достаточно мощным, — продолжил воевода, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение? — Вторая категория, близкая к третьей. С таким не каждый гарнизон справится, даже имея в своих рядах опытных воинов. Но вам это удалось!

Он обвел нас взглядом, и мне показалось, что на мгновение в его глазах мелькнула искренняя гордость. Но это длилось лишь секунду — маска беспристрастности тут же вернулась на место.

— Вы выстояли и закрыли его! — тон Ладожского стал торжественным, почти пафосным. — Да, ценой крови! Да, ценой многих жизней! Да, ценой той ярости, которая сейчас разъедает ваши души подобно кислоте! Но вы справились! Вы доказали, что достойны называться ариями! Достойны носить руны на запястьях!

Красивые слова, красивые и справедливые, но они звучали фальшиво на фоне полыхающего костра. Какая гордость может быть в том, что мы выжили, а наши товарищи — нет? Какая честь в том, что мы стоим здесь, а они горят?

— Большинство из вас показали себя настоящими героями! — воевода продолжал свою речь, повышая голос с каждой фразой. — И те, кто сейчас стоят передо мной — окровавленные, но не сломленные! И те, кто горят в очищающем пламени у меня за спиной! Я воздаю почести вам всем — и живым, и мертвым! Вы с честью прошли испытание, которое сломало бы многих!

Ладожский поднял правую руку, приложил ее к груди и склонил голову — жест наших предков, которым арии воздавали дань павших героев. Это был жест, исполненный торжественности и уважения. Наставники за его спиной повторили движение с идеальной синхронностью.

Мы ответили тем же — сотни рук поднялись к груди, сотни голов склонились в молчаливой почести товарищам. Момент был одновременно торжественным и бесконечно горьким. Признание нашего мужества не вернет мертвых, не исцелит раны, не сотрет из памяти кошмары прошедшей ночи. Не заставит забыть предсмертные крики, не смоет с рук кровь друзей.

— В виду наступления чрезвычайных обстоятельств, — воевода выпрямился, и его голос снова стал деловым, лишенным эмоций, — мы с наставниками приняли нестандартное решение. Решение, которое нарушает вековые традиции, но продиктовано необходимостью.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Первый этап Ежегодных Императорских Игр для ваших команд завершается досрочно! — объявил Ладожский.

Площадь наполнилась гулом голосов. Досрочно? Без финального отбора? Это было неслыханно, это противоречило всем правилам, всем традициям, установленным веками!