Чтение онлайн

Утром я часто застаю ее медитирующей в странных позах. Она говорит мне: „Накапливаю энергию на весь день“. Понимаешь, моя мать горожанка, антиглобалистка, приверженец экологически чистых продуктов, имеющая склонность к терроризму.

Как-то летом нам с братьями довелось проводить время в Лорзаке вместе с Жозе Бове[10] и его бандой деревенских олухов, этаких псевдоинтеллигентов с грубыми манерами. Они, считая себя новыми антилиберальными сторонниками Ганди, провели акцию — уничтожили поле трансгенной кукурузы. Мои братья были разочарованы. Им было все равно, трансгенная кукуруза или нет, просто им не нравилось, когда вырывают растения. Им было не по себе. В любом случае, везде одна химия. Ведь даже мы, человеческие существа, тоже были генетически модифицированы.

Для моей матери декоративное искусство — это всего лишь использование старых вещей. Она может сказать: „Смотри, дорогая, я смастерила новый абажур!“ На самом деле она просто приклеила к лампе мешок из-под лука. Моя мать коллекционирует абажуры из джутовой ткани и еще бог знает что. Она — королева пресловутого деревенского дизайна, но с явными элементами стиля ретро. Например, она часто украшает мебель венками из засушенных цветов. Она также кладет цветы в салат: одуванчики и лепестки фиалки. Для нее это совершенно необходимо, чтобы оставаться модной. К тому же она все время ест семечки. Говорят, это полезно для здоровья. Но у меня впечатление, что она откармливает меня как индюшку.

Ко всему прочему, мама верит в таинственные силы. Она даже примкнула к секте оккультистов, группе сумасшедших, которые крутят столы и вызывают духов. Но не для того, чтобы узнать счастливый номер в лотерее, а чтобы выяснить первую букву имени будущего возлюбленного! Поскольку они ничего не находят оккультными путями, они спят друг с другом. Это более практично. Обмен партнерами и спиритизм. А еще они все берут себе уменьшительные имена, это им кажется более натуральным: Иза, Каро, Фло, Ноно, Крис, Пат… Их последняя акция — вечеринка викингов в горах: одетые в звериные шкуры, они танцуют вокруг костра до тех пор, пока не впадают в транс. Мне кажется, они посмотрели какой-то репортаж по телевизору о танцующих дервишах и решили: мы сделаем нечто подобное, но только на фоне северных пещер.

Моя мать подцепила двух своих дружков именно благодаря этой секте. Сначала появился Анри (Рири). Она сразу стала специалистом в социальной области. Такие потерянные парни, интеллигентные, носители западной культуры ее возбуждают. Ей хочется их спасти, но на самом деле она желает придать себе больше значимости. Это героизм или преданность, за которой часто скрывается гиперболизированная невротическая потребность в благодарности. Я уверена, что настоящих, бескорыстных, искренних бойцов можно пересчитать по пальцам. Но все-таки лучше сумасшедшая Мать Тереза, чем ничего. Анри тридцать пять лет, он преподаватель, лысый, беззубый, живет в грузовике, почти как бомж. Его самый любимый трюк — убегать в горы. Он считает себя самым главным друидом на земле. Он чувствует, как дрожат камни, то есть то, чего не слышит никто. Он все время ест реблошон[11] и запивает его ликером „Шартрез“ — чудесным лекарством, изобретенным монахами.

Последние выходные я проводила у матери. Обычно я сплю на первом этаже на раздвижном диване. Но вот она с безумным выражением на лице повелительным жестом отправляет меня в мезонин, не говоря ни слова. Невозможно ее ослушаться: это почти как объявление третьей мировой войны. Поднимаюсь в мезонин и там испиваю до дна всю чашу моего несчастья… Да, это действительно была война, со стрельбой и патриотическими возгласами. Моя мать и Анри всю ночь занимались любовью. Рано утром, с тяжелой головой после бессонной ночи, спускаюсь вниз и застаю их в самый разгар любовных игрищ. „Умоляю вас, — говорю я, — ради всего святого, хватит! В понедельник мне сдавать промежуточные экзамены“. Моя мать убивает меня взглядом наповал. Позже, провожая меня на поезд, она говорит: „Нет, ты действительно эгоистка! В первый раз кто-то захотел меня приласкать!“

Теперь она встречается с Полем (Пополем), англичанином, который мнит себя аристократом; ему сорок три года, он живет на антидепрессантах со времени своего последнего развода, алкоголик. Каждый раз, когда он встает с постели, его начинает бить дрожь. Это лесной человек с шевелюрой, как у Тарзана, но более отвратительный, ходит в шортах и зимой, и летом, носит ботинки только фирмы „Катерпиллар“. В его деревенском бараке ноги можно переломать, такой жуткий там беспорядок. Он собирает старые вещи и чинит их. На это уходит уйма времени. В гостиную маминого дома он притащил около двадцати чугунных радиаторов, соединенных вместе в духе инсталляций современного искусства цыганского стиля. Он лепит космос при помощи сварки, используя для этого барабаны от стиральных машин. „Ты понимаешь, дочка, он будет создавать вселенную своими рукам при помощи одного только взгляда. У него пламя вырывается из ушей. Он — СОЗДАТЕЛЬ!“ Моя мать от него в восторге. Во всяком случае, пока… Небольшой плюс: Пополь бисексуален. Никаких хлопот. Наоборот, это придает отношениям определенную пикантность. Благодаря своим редким душевным качествам моя мать смогла превратить своего любовника в гетеросексуала. Каким образом? Да очень просто: она играет роль мужчины и предлагает два половых органа вместо одного. Ловко придумано. Об этом следует подумать. Во время рождественского ужина она деликатно сообщила мне: „Мы с Пополем приобрели игрушку, сексуальный пояс — последний крик моды. Понимаешь, Жеральдина, у него есть женское начало, спрятанное глубоко в душе. А у меня всегда были некоторые мужские качества в подсознании. И мы нашли друг друга. Поль — мужчина моей жизни. В наших отношениях я смогла выразить себя не только как женщина, но и как мужчина. Ведь жизнь так прекрасна, не так ли?“

Туризм во всех формах — великая страсть моей матери. Летом мы часто ездим на мыс Ферре и устанавливаем там палатку… Моя мать приходит в восторг, когда видит океан. Чтобы отпраздновать свою очередную встречу с океаном, однажды она решила не прибегать к помощи эпиляции. Волосы на лобке видны из-под купальных трусов… Ей на это наплевать. Плавки слипаются у нее между ягодицами… Ничего, это нормально. И не надо церемониться. Она приходит на пляж и кричит голосом истеричной девчонки: „Море, это я!“ Затем снимает лифчик, и две ее молочные груди обнажаются. Она в экстазе восклицает: „Я свободна!“ Потом начинает изображать Памелу Андерсон: идет в море, купальные трусы по-прежнему залипают у нее между ягодицами, а ее груди раскачиваются из стороны в сторону. И тут она начинает кричать: „Море! Я люблю тебя!" — и бросается в воду, как сирена. Но вместо того, чтобы плыть, подняв голову, она начинает жестикулировать, указывая на полотенце. Купальные трусы она крутит в руках, чтобы все могли восхищаться ее чудными формами. И все парни на пляже, читающие газеты, искоса поглядывают на эту безумную русалку. Мама заставила всех, кто пришел на пляж, испытывать неловкость. Но этого мало — она продолжает кричать: „Фантастика! На мне совершенно ни чего нет! Давайте расслабляться! Это каникулы!“ Мой знакомый, который этим летом приехал вместе со мной, не мог прийти в себя от этого спектакля. А моя мать, выйдя из воды, сунула свои груди ему чуть ли не под нос. Потом она стала наносить крем на все тело. При этом она приоткрыла рот, и было похоже на то, что она начнет стонать от наслаждения… Я испугалась, что мой знакомый расстанется со мной…

На следующий день на пляже организовали пикник. Рядом с нами собралась группа подростков с гитарой, у которых были прыщавые лица и длинные волосы. Разглядывая этих милых мальчиков, моя мать тотчас начинает испытывать волнение. Ей приходит на ум очень необычная мысль: она поднимает большой арбуз, приобретенный в Испании как раз для этого случая, смотрит на мальчишек и кричит: „Внимание! Играем в футбол!“ — и бросает арбуз на другую половину пляжа; все игроки вынуждены передавать арбуз друг другу. Наконец он трескается. Мама приказывает: „Теперь все к столу!“ Мы подбираем треснутый арбуз, поскольку мама не выносит, когда выбрасывают продукты. „Мама, вы играли в футбол арбузом. Это стыдно!“ — говорю я. Она возражает: „Нет, не стыдно, они хотят быть такими же свободными, как и мы. Играть с арбузом — это здорово!“ Моя мать собирает мальчиков, использует их, а потом выбрасывает. При каждом разрыве она мне говорит: „Ты видишь, я была права, этот тоже оказался недостойным“. Так она разбила жизнь моему отцу, отчиму и многим другим. Кто следующий? (Жеральдина оглядывает посетителей кафе, сидящих за соседним столиком.) Моя мать — продукт поколения фастфуда, тейлоризации и свободного рынка, все ее фокусы сопровождаются неопацифистским фольклором, приправленным соусом из эстетики хиппи и эзотеризма. Но это еще не все. Моя мать — как телепрограмма, она все время повторяет одну и ту же картинку — свою собственную.

С годами мама стала считать себя сложной личностью. Анализируя свой образ, она составила каталог женщин: интеллигентка, педагог, спортсменка, девчонка, истеричка. Индийская революционерка, покорительница, рабыня, экспериментатор, грубиянка, ласковая кошечка, зануда, сволочь, эгоистка… Она также может быть бабушкой: вечером она садится в кресло, принимается вязать и смотреть сериал „Комиссар Деррик“. Иногда она классно одевается, а на следующий день ходит чумазая; не моется несколько дней, а затем может облачиться в белое пончо и резиновые сапоги, но никогда не наденет ни юбки, ни костюма. Вот интересный объект изучения для социальных наук. И последний штрих: мама терпеть не может обручальных колец, то есть всего, что способно ее привязать. Она все время повторяет: „Я — дикая трава, люблю жить, как мне хочется…“».

Жеральдина излила душу. Я оказался ее случайным слушателем. Так случайно встречаются поезда и вода из одного сосуда переливается в другой. Сейчас девушка чувствует себя лучше. Она хочет, чтобы мы встретились вновь. Почему бы и нет… Я колеблюсь, но все-таки соглашаюсь. Погода прекрасная. Я мог бы руководить сердцем этого нежного цветка, поделиться частью моего опыта. Я отдамся ей, и мы будем заниматься любовью, поедим блинчиков в Мон-Сен-Мишель, а потом она бросит меня, как ее мать проделывала это со своими любовниками. И все же это будет любопытно. Благодаря нашей чудесной любви она десять лет сможет не посещать психоаналитика. Наши губы робко соприкасаются. Я кладу руку на ее шею, она отталкивает ее, потом улыбается мне. Мы расстаемся, а несколько дней спустя я звоню ей, чтобы рассказать о своих чувствах. «К сожалению, данного номера телефона не существует…»

В апартаментах на улице Тюрен

Звучит джаз. Раздаются голоса. Одна за другой приходят девушки, иногда они появляются группами. Вот уже третий раз я праздную новоселье в этом месяце. И я добился небольшого прогресса: получил десять номеров телефонов, договорился о четырех свиданиях, два из которых оказались неудавшимися. Нормальный результат. Во время первого свидания за ресторанным столиком мне удалось поговорить с Натали в течение двадцати пяти минут: тембр ее голоса и особенно то, что она говорила, настолько вывели меня из равновесия, что я расстался с ней, даже не дождавшись, пока принесут меню. Во время второго свидания дело дошло до постели на квартире у девушки. Не могу сказать, что мне действительно удалось кончить, во вся ком случае, все произошло слишком быстро. Наши тела не нашли гармонии, мы стукались коленками. Она не хотела, чтобы я поласкал ее между ног (потому что, очевидно, не хотела делать минет). В половине двенадцатого я ушел, испытывая смущение. По возвращении домой мне пришлось заняться онанизмом, когда я услышал, как стенает от наслаждения моя соседка снизу. У нее вечер проходил хорошо — она нашла свое счастье под одеялом, не задавая никаких вопросов.