Чтение онлайн

На середине рассказа Юко не выдержала, сделала вид, что хочет подправить макияж, и достала из пояса кимоно пудреницу. Глянула в зеркальце и поднесла его к лицу Кодзи:

– Посмотри! Ты ничуть не изменился. Никакой тени на лице.

Кодзи нервно вздрогнул. Не столько из-за того, что Юко сунула ему зеркало чуть не под самый нос, сколько из-за ее слов. «Ты ничуть не изменился». Это пугало.

Зеркальце припорошила пудра. Кодзи сложил губы трубочкой и дунул. Не успел он разглядеть кончик своего носа, который вдруг оказался близко-близко, как в ноздри ударил запах поднявшейся в воздух пудры. Он почувствовал пьянящую резь в носу и закрыл глаза.

Перед ним вдруг развернулся мир, в который он так долго всеми силами стремился. Мир пудры. Реальность, точно соответствующая его давним фантазиям, источала подлинный аромат. В тюремной камере у него была привилегия – предаваться мечтам. Ему казалось, что на свободе он лишился этой возможности, но вдруг она, впервые после освобождения, вновь обрела смысл. Мир пудры был закутан в шелка, его тонкий аромат то появлялся, то исчезал и всегда приносил приторный послеполуденный вкус. Временами этот мир уплывал куда-то вдаль и так же внезапно возникал перед глазами. Улетучиваясь в одно мгновение, он оставлял на пальцах след, похожий на пыльцу с крыла бабочки.

– Ну как? Совсем не изменился, правда?

Юко протянула голую белую руку, всю в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь листву, и выхватила у Кодзи пудреницу.

Гудение пил оборвалось. Видимо, пришло время обеденного перерыва. Стало очень тихо, лишь серебристо-зеленая муха назойливо жужжала над цветками вьюна. Скорее всего, она вылупилась из личинки, которая поселилась в протухшей рыбе, выброшенной на берег, отъелась, разжирела и теперь выделывала в воздухе невероятные пируэты. В ней редким образом сочетались сияние серебра и дух помойки, холодный металлический блеск и теплое гниение. Так и к энтомологии недолго пристраститься, подумал Кодзи, хотя в юности он даже не смотрел на насекомых.

– Извини, что ни разу тебя не навестила. Я в открытках писала почему. Это так и есть, поверь. Я не могу оставить дом даже на одну ночь. Из-за его состояния. Сам поймешь, когда его увидишь. Он совсем не может без меня.

– Ты довольна, наверное, – небрежно бросил Кодзи.

Реакция Юко была поразительной. Ее безупречно красивое лицо покраснело, тонкие губы задрожали, и с них сорвался поток слов, сбивчивых, как беспорядочные удары по клавишам пианино:

– Ты это хотел сказать? Именно эти слова? В первую очередь, как только выйдешь на свободу? О, это ужасно! Ужасно такое говорить. Так ты все рушишь. После этого теряешь веру вообще во все. Обещай, что больше не будешь так говорить. Обещаешь?

Кодзи опустился на траву, наблюдая, как гнев, охвативший эту красивую женщину, сотрясает ее тело изнутри. Юко недоставало смелости посмотреть на него. Кодзи впился в нее взглядом. Подобно тому как вода медленно просачивается вглубь песчаной почвы, до него постепенно доходила суть сказанных им слов.

Дело в том, что они еще не привыкли друг к другу. При общении человека и животного порой, пусть на время, возникает больше близости, чем между Кодзи и Юко. Два человека с опаской обнюхивали друг друга, как звери при первой встрече. Они играли друг с другом, словно дрались, и дрались, словно играли. При этом страх охватил именно Кодзи, а Юко, несмотря на гнев, оставалась неустрашимой.

Как бы подтверждая это, Юко сменила тему и заговорила о том, как чуть больше года назад закрыла свой магазин в Токио, перебралась в Иро и обустроила «Оранжерею Кусакадо».

– В общем, нам здесь нужна мужская рука. Нужен помощник. Надо будет много учиться и много работать. Первая партия цветов, которую мы поставили весной, получила высокую оценку. С мая мы занялись еще и лиственными растениями. Поддержание температурного режима – занятие хлопотное, но, мне кажется, тебе эта работа понравится. У тебя сейчас такое лицо… мирное, миролюбивое.

Закончив с сэндвичами, они по берегу залива вернулись в порт. Прошли через центр деревни, пересекли префектурное шоссе и зашагали по дороге к дому Кусакадо. Встреченные по пути жители здоровались с Юко и смотрели с интересом: кого это она ведет? Несомненно, уже к закату слухи пойдут по всей деревне. Конечно, Юко была готова прикрыть Кодзи, выдав его за родственника, но местные выяснят правду быстрее, чем муравьи отыщут просыпанный сахар.

– Что ты голову повесил? Не надо, – с подчеркнутым сочувствием предупредила Юко.

– Ничего не могу с собой поделать, – проговорил Кодзи, не поднимая глаз и наблюдая за искаженной тенью, которую зонтик Юко отбрасывал на следы шин грузовиков и автобусов – отпечатки, оставленные в разгар дневной жары на шоссе.

Дорога устремлялась к востоку, поворачивала у почты налево и, плавно изгибаясь перед воротами храма Тайсэндзи, поднималась по заднему склону холма, на котором в беспорядке были разбросаны редкие дома.

Усадьба Кусакадо стояла особняком – тем, кто не поленится залезть на самый верх вознесшейся над заливом горы, этот дом предъявлял эффектную черепичную крышу и просторный двор, целиком занятый теплицами.

На вершине холма стояла фигура в белой одежде с развевающимися на ветру полами. Ворот не было – вместо них возвышалась увитая розами арка, устроенная в белом деревянном заборе, который недавно установила Юко. На заборе висела большая табличка с надписью: «Оранжерея Кусакадо». Ожидавший Юко и Кодзи человек был одет в юкату. Небрежно запахнутая, она развевалась под порывами ветра, подобно юбке. Человек стоял неестественно прямо, как загипсованный.

Из-за тяжелой сумки, с которой пришлось подниматься в гору, по лбу Кодзи струился пот и стекал на брови. Юко коснулась его бока кончиками пальцев, будто о чем-то предупреждая. Кодзи впервые за все время поднял глаза, и его охватил страх – почудилось, что сейчас он вновь предстанет перед тюремным священником.

Но перед ними был Иппэй. Кодзи увидел его впервые с того самого дня. Стоявшее высоко над холмом летнее солнце освещало Иппэя лишь частично, оставляя в густой тени половину лица, и казалось, будто он приветствует гостя широкой улыбкой.

Юко прекрасно знала, каким веселым и пылким юношей Кодзи был два года назад.

Иппэй держал на Гиндзе магазин западного фарфора и в напряженные сезоны – например, конец года и Обон [5] – временно нанимал студентов университета, который окончил сам. Кодзи отвечал требованиям Иппэя к персоналу, и ему разрешили работать в магазине и дальше, не только на праздники. Так он стал желанным гостем в доме Иппэя в Сибасироганэ.

Иппэй окончил университет по специальности «немецкая литература», некоторое время читал лекции в другом частном университете, а потом получил в наследство от родителей тот самый магазин на Гиндзе. Несмотря на новое дело, он продолжал заниматься «высокой литературой», публиковал критические статьи и приобрел определенную известность. Писал он крайне мало, но имел горячих поклонников среди читателей, и его давно разошедшиеся ранние книги высоко ценились.

Иппэй переводил и комментировал Гофмансталя и Стефана Георге [6] , а также написал критическую биографию Ли Хэ [7] . Его литературный стиль отличался изысканностью и утонченностью, в нем не было ни капли деловитости, свойственной торговцам. Напротив, он был преисполнен холодной эксцентричности, тяготел к цветистости и украшательству, которые присущи ценителям искусства.