Чтение онлайн

Однако Иисус Навин никогда не был праздным мечтателем. Он никогда не был излишне сентиментальным. Он хорошо понимал человеческую натуру.

Слишком живо и слишком болезненно он помнил, как те же самые слова кричали евреи у подножия горы Синай.

Но увы, через шесть недель те же люди заставили Аарона смастерить им тельца из золотых украшений, снятых с собственных тел. Меньше чем через год, слишком напуганные, чтобы войти в землю обетованную, они потребовали, чтобы новый вождь вел их назад в Египет, и следующие сорок лет были обречены беспомощно скитаться в пустыне безверия.

Нет! Иисус Навин прекрасно понимал, что после его смерти Израиль в своем безрассудстве и тщете недолго будет чтить Господа. Он понимал, что некоторые особенности общественной жизни евреев всегда делали их уязвимыми для языческих культов хананеев. Он был достаточно проницателен для того, чтобы знать: у них не хватит душевной твердости противостоять утонченной развращенности ложных богов, их окружавших.

Жестко и грубо он бросил им в лицо: «Не возможете служить Господу» (Иисус Навин 24, 19).

Это утверждение Иисуса Навина могло бы показаться излишне жестоким.

Безусловно, оно поколебало самоуверенность евреев. Быть может, Иисус Навин специально сказал так, чтобы довести до их сознания огромную опасность, с которой они столкнутся после его смерти.

И хотя евреи твердили, что не откажутся от Бога, Иисус Навин в последний раз, кратко, но внушительно, напомнил им об альтернативе: «Служите Господу, и Он даст вам процветание. Оставьте его, и вы погибнете». (Как мы видим, дальнейшая история Израиля была полна несчастий — как во времена судей, так и при разнокалиберных царях. Несчастных израильтян ждала деградация, и им с неизбежностью предстояло снова оказаться в рабстве и быть рассеянными по всему миру.) Чтобы скрепить данное ими обещание, Иисус Навин поставил в Сихеме большой камень, который должен был вечно напоминать об этом великом дне в истории Израиля. Таков был древний обычай — Иаков поставил. камень в Вефиле (Бытие 28, 19), так сделали Иаков и Лаван в Мицпе, чтобы скрепить свой договор (Бытие 31,48–51), так поступит в будущем и Авенезер.

Идея установки камня в качестве свидетеля договора была очень проста и встречается даже в самых примитивных культурах. Прочность, практически вечность камня гарантировала, что он переживет людей, которые его устанавливали, и будет напоминать последующим поколениям о священном договоре. Потомки всегда смогут прийти на это место, чтобы напомнить себе о клятве, которой связали себя их отцы, когда обещали служить Господу. Иисус Навин страстно надеялся, что, ставя камень под старым, могучим дубом, он обеспечит Израилю хоть какую-то стабильность в его бурной истории.

Исполненный решимости, он записал клятвы своего народа и спрятал под камень. Там они должны будут храниться как неизгладимые свидетельства того дня, когда Израиль снова заявит о своей преданности Иегове.

Большего Иисус Навин сделать не мог.

Он привел свой народ из пустыни в Ханаан. Руководимый Господом, он занял всю землю обетованную, и евреи нашли там не только мир, но и процветание. Иисус Навин привел Израиль к почитанию Господа.

Он сердечно попрощался со своим народом. Каждая семья могла теперь спокойно вернуться домой. Станут они блюсти свое слово или нет, будет теперь только их делом.

Иисус Навин умер в возрасте ста десяти лет. Он был похоронен с великими почестями на горе, которую сам выбрал себе в удел. Там, в месте процветания и плодородия, этот доблестный воин нашел свой последний приют. С его смертью закончилась великая эра в истории Израиля. Бесстрашная вера одного человека привела целый народ от крайней нищеты к вершине силы и славы.

Ни один вождь никогда не начинал со столь малого и не заканчивал столь великим — Иисусу Навину досталась толпа несчастных, деморализованных и изможденных людей, а он сумел переплавить их в нацию и создать великую империю Ближнего Востока!

По сути, вся его удивительная жизнь была простой историей человека, который шаг за шагом шел по пути Господа. И наверное, потому, что сам Иисус Навин был очень скромен, его имя часто забывают упомянуть, перечисляя библейских вождей Израиля, столь склонных к театральным эффектам.

Что ж, история вполне обычная.

Сначала я был журналистом. Потом я учил будущих журналистов, как излагать информацию. Теперь я в основном пишу статьи о том, как движется — или не движется — мир. Журналистика, за вычетом явной халтуры, — это первоначальный вариант истории, каждодневный отчет цивилизации. Меня остро интересуют лица, тенденции, идеи, ассоциации и события, входящие в этот отчет.

Это сырой материал, из коего искусство историка (ибо история — искусство) черпает, чтобы потом обработать свой материал. И очевидцы и историки, каждый на свой лад, превращают свои свидетельства в повествование, которое люди пересказывают друг другу и своим потомкам. Это повествование помещает людей в определенное время и пространство, фиксирует их взаимосвязи, помогает нам понять себя и самоидентифицироваться.

Исторические свидетельства, как пишет специалист по передаче информации Джордж Гербнер, «сотканы в бесшовную паутину культуры, которая описывает, кто мы, как мы живем, кого мы любим или ненавидим, кого убиваем, на какое правление надеемся и как долго проживем».

Такого рода вещи были чрезвычайно важны для моего понимания Израиля, когда я сообщал американской аудитории о Шестидневной войне. Вопросы, возникавшие по мере моего изучения исторических предпосылок конфликта, вышли за рамки современных событий и заставили меня заняться древней историей Давида и образованием первого содружества Израиля.

Война 1967 г. была одним из основополагающих событий конфликтных шестидесятых годов, наряду с Вьетнамом, расовой и социальной борьбой в Соединенных Штатах и реакцией на нее — подъемом корпоративной экономики. Мне не удавалось избавиться от чувства личной печали, глубокого беспокойства и душевной усталости. Я позволил себе профессиональную передышку и возвратился в Израиль, где продолжил свои исследования, посетив почти все 36 археологических раскопок, проводившихся в то время. Мне нужен был перерыв, чтобы осмыслить мои корни, мой мир, мою цель и веру, особенности поведения общности, к которой я принадлежал, да и свои собственные.

Какие универсальные принципы мог я извлечь из «бесшовной паутины культуры», сотканной в записях этих стародавних времен? Чем бы я мог поделиться с читателями, соотнеся с древним пепелищем представления, сложившиеся в Вашингтоне, Лондоне и других местах, и наблюдая за тем, в какую политику и вообще в какие игры играют народы и отдельные особи в наши дни? Мой журналистский опыт споспешествовал моей встрече с Библией, с израильской историей, традициями и археологическими открытиями. Я мог сравнить взаимодействие человеческого могущества, личности, учреждений и идей в двух эпохальных точках за последние три тысячелетия; я смог увидеть потрясающее сходство между эрой Давида и нашей собственной — разумеется, отдавая себе отчет в их немалом различии.