Чтение онлайн

Ягоды кончились – так что я смог, наконец, поднять голову и посмотреть на продюсера. Высунув от усердия кончик языка, он вдохновенно чертил на листе бумаги какие-то закорючки. Жора кивал и вытягивал губы в трубочку.

– Это японский иероглиф? – спросил я.

– Нет, – неприязненно сказал Жора.

– Китайский?

– Мы ищем интерпретатора, – продюсер сунул мне в нос листок с иероглифом. – Понимаешь, о чем я? Мы ищем поводыря. Пусть зритель слеп – но сценарист должен видеть. Ну?

Я посмотрел на значок. В нем не было смысла – ни прямого, ни символического. Просто набор точек и изогнутых линий разной длины. Но в том, как они сочетались, как обвивались друг вокруг друга, как перекрещивались, в том, как крепились к тонким усикам линий жирные черные точки, чудилось что-то недоброе. Не то чтобы враждебность – но какая-то иная, насекомая логика.

Мне вдруг показалось, что очень важно отвернуться от знака и больше никогда на него не смотреть. Хотелось ягод. Просто ужасно хотелось ягод. Я опустил глаза, чтобы не видеть листок, и стал сковыривать с торта пропитанные лиловым соком влажные крошки и скатывать их в комочки, потому что так они походили на ягоды. Я делал комочки, выкладывал их на стеклянном столе и, когда набиралось штук семь, собирал в пригоршню и пожирал.

– Ты думаешь, из него получится Поводырь? – с сомнением спросил Жора.

– Не факт. Смотри, как иммунная система сражается… Требует витаминов… Деньги хорошие, – продюсер заговорил громко, как будто обращался к глухому, и резко отодвинул от меня торт. – По деньгам не обидим, Сергей. Финансирование у нас есть. Только дело ведь не в деньгах, мы все это понимаем, так ведь? В первую очередь проект должен быть тебе интересен. Должен вставлять. Тебе нравятся «Метаморфы», брат? Можно я буду тебя так называть, ты ведь брат наш?

Уже дожевывая последнюю горсть комочков, еще пока он говорил, я видел, боковым зрением видел: что-то не так. Что-то неправильное возникло на этой кухне. Что-то исчезло – и что-то неправильное возникло взамен. Зажмурившись, я долго облизывал пальцы, оттягивая момент, когда мне все-таки придется взглянуть.

Потом с того места, где сидел креативный продюсер, раздался невыносимый – ножом по тарелке – металлический визг, и я посмотрел.

Продюсера не было.

Большой, покрытый шипами шар со стальным отливом вращался неуклюже, рывками. Каждый раз, оборачиваясь вокруг себя, он задевал длинным тонким шипом стеклянную столешницу, производя этот самый звук. Иногда он замирал в воздухе неподвижно и с мучительным клацаньем раскрывал игольчатую пасть. Иглы в пасти росли в три ряда кривыми пучками.

Шар на месте, где сидел Жора-директор, был пористо-губчатым и осклизлым. То есть, я его, конечно, не трогал – но видел, как сочится жемчужная слизь. Он не вертелся, как тот, другой шар, а медленно сокращался, ритмично и мягко пульсировал. Почему-то я понял, что этот шар – женский, а шипастый – самец.

Страха не было. В их позах я не заметил угрозы. Они тихо надо мной нависали – один вращался, другой пульсировал – и явно не собирались нападать. Позади них, через окно во всю стену, я видел водянисто-лиловое ночное московское небо, и ледяную луну, которую хотелось сдернуть и швырнуть в реку, и редкие огоньки домов на том берегу.

В несколько глотков я допил бутылку вьетнамской настойки – прямо так, из горла. Сам не знаю, что на меня нашло. Страха не было – было что-то совсем другое. Просто я вдруг решил, что эти твари не должны жить. По крайней мере, рядом с этой рекой и этой луной. И что я обязан избавить от них человечество.

Аккуратно взяв бутылку за горлышко, я ударил ею о стол, чтобы сделать «розочку». От удара столешница раскололась (ее я разбивать, вообще-то, не собирался – просто забыл, что она из стекла), бутылка тоже. Трупик змейки скользнул по мне и шмякнулся в груду осколков. Я занес руку с розочкой, намереваясь пырнуть пульсирующий шар-самку, но шипастый оказался проворнее. Угрожающе гудя и потрескивая, он метнулся ко мне, выставив вперед длинный шип, и воткнул мне его прямо в солнечное сплетение. Шип прошел насквозь. Розочка выпала. Женский шар издал пронзительный бабий визг – и стало темно.

– А ты буйный, брат, – сказал креативный продюсер. – Всю кухню мне разгромил. И Жорика напугал. Жорик теперь к тебе подходить боится.

Я очнулся в жестком матерчатом кресле, руки на подлокотниках, в большой комнате с плотно зашторенными окнами. Слева и справа от меня были другие кресла, выстроенные в ряд. Красные, как в кинотеатре. Я не помнил, как меня сюда переносили, как усаживали, как клали руки на подлокотники. Я залез рукой под рубашку и ощупал живот. Раны не было. Просто гладкая волосатая кожа.

– Мне показалось, шип прошел насквозь, – пробормотал я.

– Ши-и-ип? – протянул креативный продюсер с издевательским изумлением. – Какой такой шип?

– Шары на кухне. Большие живые шары, я видел! Ваш шар был с шипами. Я видел.

– Я вас услышал, – продюсер осклабился, демонстрируя неполный комплект зубов. – Вы видели большие живые шары. Мои шары, безусловно, с шипами.

Он издевался. Он просто надо мной издевался.

– Это «змейка», да? – на секунду мне показалось, что я все понял. – Это были просто галлюцинации, – на секунду мир снова стал простым и доходчивым, как заявка на сериал. – Вы мне что-то туда подмешали, – я попытался встать, но не смог.

Как будто из тела извлекли позвоночник. Как будто тело стало мягкое, как желе, и растекалось по креслу.

– Что вы мне подмешали? Что. Вы. Мне. Подмешали?!

– Боже, как скучно, – сказал креативный продюсер. – Параноидальная реакция. Самая скучная из возможных. Вы безнадежный офтанс! А я ведь и правда рассчитывал, что в нашем проекте вы будете участвовать как сценарист-поводырь.

Паника кончилась. Я вдруг почувствовал, что упускаю что-то жизненно важное.

– Как сценарист я не вижу проблем…

Он резко меня оборвал:

– Вы не Поводырь. В данном качестве вы нам, к сожалению, не подходите. Но наше сотрудничество все равно может быть плодотворным, просто в иной форме и на иных условиях. Мы это обсудим, только, пожалуйста, перестаньте дергаться в кресле, вы мешаете тем, кто сзади.

Осторожно, чтобы никому не мешать и, главное, чтобы снова не ощутить эту свою отвратительную желеобразность, я повернул шею и посмотрел назад. Там был еще один ряд красных кресел. В креслах сидели люди.

У женщины прямо за мной был мокрый, раскрытый рот с белой гадостью в уголках и темные глазки-буравчики. Своими буравчиками она смотрела вперед, кажется, сквозь меня, и легонько покачивалась из стороны в сторону. Слева от нее совершенно неподвижно сидел прыщавый подросток в очках; его глаза за толстыми линзами казались огромными и слегка удивленными, но в целом бессмысленными. Он не моргал. Справа от тетки ритмично похрипывал бледный, с мучнистым лицом индивид; из носа его свисали какие-то трубки… Рядом с ним – девушка. Спутанные желтые волосы, сильно отросшие корни. Лицо этой девушки и лица всех остальных, кто сидел в заднем ряду, я не успел разглядеть, потому что свет вдруг погас.