Чтение онлайн

Когда к престолу таинственного мраморного Санниаси подвели стоявшего впереди других рабочих средних лет мужчину, с боку выступил старый жрец и ровным, спокойным, монотонным голосом стал излагать в коротких отрывистых фразах содержание предъявленных рабочему обвинений.

— Гм!.. Старичок, кажется, исполняет обязанности мирового судьи! — насмешливо заметил Шарль Леонар. — Жрец жалуется на рабочего, заявляя, что тот испортил материал, вытесывая из мрамора какую-то статую. Ищет, вероятно, возмещения убытков…

И в этот момент статуя Санниаси, не шевелясь, открыла уста и произнесла звучным и ясным голосом одно только слово, но это слово наполнило меня ужасом:

— Макази!

Это был смертный приговор несчастному скульптору.

Тот зашатался и упал бы на пол, если бы подбежавшие прислужники не подхватили его. Осужденного увели куда-то, или, вернее, уволокли, потому что он не был в состоянии идти.

— Благодарю покорно! — пробормотал Шарль Леонар. — Говорящая статуя изрекает смертные приговоры с такой легкостью, как мы говорим «здравствуйте» и «прощайте»…

За осужденным рабочим пришла очередь того самого юноши-воина, который состязался со мной на скорость. Насколько я понял, ему вменялось в вину именно его поражение. Он должен был перегнать меня, одного из лучших велосипедистов мира, бегая быстрее, чем я ехал.

Юноша был несколько бледен, но спокоен.

— Кази! — изрекла статуя Санниаси. Молодой воин покраснел, глаза его блеснули, но ни звука не вырвалось из его груди. Он глубоко склонился перед статуей и спокойно отошел в сторону.

Не помню точно, мне кажется, что в тот день была решена участь приблизительно десяти или двенадцати обитателей Вулоджистана, в том числе и двух или трех женщин.

Одни слышали «кази» и уходили в сторону с просветленными лицами. Другим говорилось проклятое слово «макази», и их уводили куда-то жрецы, я думал — в застенки для казни.

«Кази» по большей части произносилось по отношению к молодым людям. Два человека, возраст которых, на мой взгляд, определялся приблизительно в сорок два-сорок три года, услышали смертный приговор. Один из них отнесся к смертному приговору совершенно пассивно, но второй — громко зарыдал, потом истерически захохотал. И, глядя на его лицо, я понял, что он сошел с ума от страха. Его утащили жрецы. Затем прозвучало имя:

— Малек!

Это был вызов статного молодого воина, нашего знакомого.

Он твердым, ровным шагом приблизился к трону Санниаси и остановился, не преклоняя колени перед первосвященником.

Я ожидал, что жрец, игравший роль прокурора, объявит вину Малека, но жрец молчал, и молчал сам Малек.

Потом опять открылись уста Санниаси и прозвучало роковое «макази», слово, осуждающее воина на смерть.

Малек поклонился Санниаси и тем же ровным и спокойными шагом направился к выходу. Жрецы не окружили его и даже не сопровождали.

Не успел я опомниться от изумления и волнения, вызванного чувством симпатии к злополучному Малеку, как прозвучало мое собственное имя:

— Артур Шварц!

Алледин подтолкнул меня, и я остановился перед троном беспощадного Санниаси.

— Кази! — произнесла статуя.

Я был признан заслуживающим не смерти, а жизни… Надолго ли?

— Эдуард Карпентер!

Бедняга Карпентер, полупомешавшийся от страха, забормотал что-то, простирая дрожащие руки к статуе Санниаси.

— Кази!

И жрецы оттащили ко мне Карпентера, дрожавшего всем телом.

— Шарль Леонар!

— К вашим услугами, месье! Только, виноват, одно мгновение…

Шутивший со смертью француз за моей спиной достал из кармана табак и папиросную бумагу, свернул папироску и, пошарив в карманах, как будто ища спичек, не нашел их, а потому при вызове шагнул несколько в сторону, к вазе, испускавшей ровный язык белого пламени, и преспокойно закурил папиросу от священного огня. Затем невозмутимо он обратился к Санниаси и вымолвил чрезвычайно учтиво:

— Я слушаю вас, милостивый государь!

— К…кази! — произнесла статуя.

При произнесении приговора статуя Санниаси все время производила движения правой рукой. Когда он говорил «макази» — рука делала грозный жест, словно поражая осужденного. Произнося «кази», Санниаси протягивал руку вперед, словно благословляя отпущенного с миром.

Когда Шарль Леонар стоял в весьма непринужденной позе перед статуей Санниаси, произошло нечто, заставившее меня побледнеть от испуга: Санниаси вымолвил несколько неуверенно «кази» и протянул руку по направлению к французу. Леонар схватил эту руку и крепко сжал ее своими железными пальцами.

— Мерси, месье! Вы очень, очень любезны!

Я видел, как гримаса боли исказила каменные черты статуи, как болезненно искривились мраморные уста и широко раскрылись глаза, а все тело мнимой статуи, на самом деле живого Санниаси, задрожало. Это была не статуя. Это был сам первосвященник вулодов! И Шарль Леонар едва не раздавил ему пальцы!

Здорово тряхнув еще раз руку корчившегося от боли первосвященника Вулоджистана, Леонар отошел и присоединился к нам.

— Что вы сделали, Леонар? — едва имел силы пролепетать я.

— Я? Разве я сделал что-нибудь особенное? — изумился он, прикидываясь простаком, чуть ли не кретином, — старичок протянул мне руку, и было бы невежливым не пожать ее… Вот и все!

Тем временем, словно мираж, исчезли колонны и статуи, испарился куда-то и сам Санниаси, погасли фантастические лампы в хрустальных вазах на мраморных постаментах.

— Чужестранцы! — сказал Алледин. — Пора покинуть святилище.

— Представление окончено! — в тон ему отозвался неисправимый Леонар.

И мы вышли из храма на открытое место.

Когда я оглянулся, Карпентер, робкий, запуганный почти до потери сознания, спотыкаясь, брел за мной, цепляясь за полу моего пиджака.

Но Шарля Леонара с нами не было. Он где-то отстал, или…

— Где же наш третий товарищ? — с тревогой осведомился я у сопровождавшего нас Алледина.

— Он пошел своим путем! — отозвался жрец. И потом, явно уловив в звуках моего голоса тревогу за судьбу Шарля Леонара, добавил:

— Тебе нечего опасаться за участь твоего спутника. Ведь Санниаси объявил его «кази». Приговор не может быть изменен, иначе как самим Санниаси, а дни «кази-макази» повторяются лишь в определенные периоды. До следующего дня «кази-макази» жизнь каждого из вас гарантирована…