Иллюзии свободы. Российские СМИ в эпоху перемен (1985-2009)
Шрифт:
– В этом ты прав и не прав. Я сам недавно подобрал выброшенные томики Достоевского и потому, что книге не место среди мусора, и потому, что у меня нет такого издания. Когда я возглавлял Госкомиздат, то на коллегии не единожды слышал аргументы, что мы увеличиваем издание классики, а она оседает в домах снобов. Да, они не прочитают этих книг, а их дети, их внуки? Мещанство и новая русскость – категории не постоянные, а временные.
Мы много сейчас разглагольствуем о всемирном одиночестве человечества. Как преодолеть? Читать! Только книга поговорит с человеком не формально, а по душам, посоветует и даст нужные ориентиры. В ней тайны морали.
– Хорошо, предположим, что жесткими мерами мы вернем читателям классическую книгу, но где современная литература в своей истинно русской триаде: информировать, просвещать, утешать? Где новые Трифоновы, Солженицыны, Максимовы, о произведениях которых спорили до хрипоты, чьи повести и романы зачитывали до дыр? Разве в них уже нет нужды у общества или мы разучились вмиг писать в условиях бесцензурности?
– Не думаю, что Россия оскудела талантами. Просто необходимо время для накопления новой энергии и новых идей. И снова появятся писатели и книги, способные повлиять на духовное обновление России и ответить на самые главные вопросы жизни – не только как жить, но и для чего жить. В нынешних же условиях запросам правящей элиты в полной мере отвечает литература лишь двух видов: та, что способна лишь развлекать и отвлекать. Но долго так продолжаться не может…
– Вы серьезно считаете, что НЕКТО КТО-ТО решает за россиян, что им читать, как им развлекаться?
– Конечно. Возникло то, что на профессиональном языке называется манипулированием сознания и навязыванием людям определенных норм и правил жизни. Эта ситуация не так безобидна, как ее хотят облегченно представить, ибо за ней стоят определенные интересы и определенный социальный заказ. Заказ известных общественных и социальных сил и групп из числа бизнесменов, рожденных в эпоху дикого российского капитализма, вскормленных на «наличке и безналичке» теневого капитала, политических партий, движений, отражающих эти интересы, и, конечно, тех, кто их информационно обеспечивает. Заказ этих сил применительно к книгоизданию до примитивности прост, понятен и логичен: криминальной России – криминальное чтиво. То есть если в недавнем прошлом был определенный партийный заказ агитпропа, был Политиздат, то теперь его сменил Криминализдат. И правы те, кто утверждает, что герой нашего времени – творение не писателей, а издателей и того, кто стоит за ними, – крупного владельца, опирающегося на поддержку правящей бюрократии.
– Я, как и вы, оптимист – мораль, накопленная веками, культура, созданная столетиями, могут потерпеть поражение в первом раунде, но обязательно победят во втором и третьем. Недавно я увидел объявление на электрическом столбе: «Лечу и кодирую от попсы!».
– Прекрасно. Даже лжеврачеватели поняли, что невежество – это болезнь, пусть не смертельная, но болезнь, и к ним (сначала к ним) очень скоро нагрянут пациенты. А потом их пациенты возьмут в руки книгу, потому что настоящий целитель от безвкусицы только она…
Я уходил от Ненашева и мучительно думал: кто же он? Функционер, легко покинувший командные высоты власти, вечный мечтатель, не желающий расставаться с оптимизмом даже тогда, когда действительность чуть ли не безысходна?.. И вдруг понял – он и есть тот настоящий просветитель, на котором стояла и стоять будет наша земля. Он никогда не менял своего знака русского интеллигента, потому всегда и был неудобен власти, но заметен и во все времена востребован.
«Литературная газета». 25 февраля – 2 марта 2004 г.
Собеседовал Геннадий Жаворонков.
Мы планы не меняем
На Басманной улице стоит старинный особняк. И висит на нем доска с надписью: «Издательство “Художественная литература”». Многие годы авторы, редакторы, читатели с благоговением открывали его дверь, чтобы войти в храм книги. Теперь в нем располагается издательство «Русская книга». Директор его – известный общественный деятель, ветеран российской печати Михаил Ненашев.
– Михаил Федорович, недавно вы отметили свое 75-летие. В таких случаях человек подводит итоги пройденного пути. Каковы они?
– Думая об итогах, соизмеряешь, оцениваешь, что пройдено. И видишь, с одной стороны, огромную гору пустой породы, а с другой – на ладони лежат всего две-три золотинки. Но их оценивать надо с учетом времени, которое прожил, дела, которому служил, и, наверное, с учетом поступков, которые совершил. Время мы, конечно, не выбираем: живем в его данности и всегда стараемся находить в нем хоть крупицы, но радости. Нынешнему времени, как я думаю, мы должны быть благодарны уже хотя бы тем, что оно излечивает от иллюзий. И в том числе мое поколение шестидесятников.
В оценке нынешнего времени меня больше всего беспокоит непонимание того, что настоящее всегда произрастает из прошлого, ибо оно его наследие. Стоит эту связь порвать (что мы периодически пытаемся сделать), тогда ничего доброго не посеешь и не пожнешь. В моем представлении прошлое – это огромный музей с сохранением всего достойного, накопленного теми, кто шел впереди. Попытка все начинать с чистого листа приводит к огромным разрушениям. Особенно грустно, что слишком поздно приходит проявление мудрости в оценке прошлого.
Известно утверждение «Только великие цели рождают великие дела, и только великие дела рождают великих людей». Если исходить из этой точки зрения (а в ней есть правда и опыт истории), то нынешнее время характеризуется прежде всего тем, что нет новых великих идей. В общественном мнении властвуют опустошение и разочарование. Разочарование от несбывшихся надежд на великие демократические перемены, на которые замахнулись в начальном периоде перестройки, а потом их растеряли при переходе к радикальным реформам. Периодически смотрю данные социологов в отношении к демократии. Только 4 % из 1,5 тыс. опрошенных сохраняют какую-то веру в нее. И по большому счету это самый большой дефицит. Все то, что сегодня делает президент, по сути не новые идеи, а попытки сохранить, пока оно в наличии, равновесие, удержать птицу-тройку, чтобы ее не занесло бог знает куда.
– Но великие реформы в мировой истории настолько редки (вспомним хотя бы Кромвеля в Англии, Петра I в России, реформы Мэйдзи в Японии, реформы Дэн Сяопина в Китае), что говорить сегодня о великих преобразованиях в нашей стране по меньшей мере наивно. Нам бы такие реформы, которые не потрясали бы общество. Может быть, и не стоит так высоко поднимать планку...
– Согласен, искусственно не надо. Я веду речь об энергии общества, его идеи накапливаются десятилетиями. Даже так называемый брежневский застой сохранял и накапливал энергию для той самой перестройки. Согласитесь, в ней (особенно в 1985– 1986 гг.) были здравые идеи. В том числе идеи социализма с человеческим лицом, в которые мое поколение шестидесятников искренне верило. Честно сказать, оно и сейчас верит. Причем эта энергия накапливалась со времени хрущевской оттепели. Сейчас мы начинаем трезво оценивать и понимать, что прошедшее 15-летие оказалось по существу разрушительным, а не созидательным. Конечно, как и в любом историческом разломе, в нем должны быть элементы разрушения. Однако не настолько, чтобы преобладали над созиданием. Теперь мы рассуждаем о том, что, видимо, не одному десятилетию нужно пройти, чтобы накопились в обществе новая энергия и новые идеи для реформаторских преобразований.
– Вот вы сказали: «новая энергия»… Очевидно, имели в виду социальный смысл ее. Но есть также энергия духа, которая связана с культурой, искусством, литературой. Эту энергию мы разрушили. Что из них для вас важнее?
– Вы сами ответили на свой вопрос. Конечно же, энергия духа. К сказанному вами добавлю: это вера в определенные идеалы и наличие общественных целей. Если исходить из этого посыла, то, думаю, мы как раз больше всего разрушили и опустошили наше общественное сознание. На заре перестройки оно было на подъеме. Подул свежий ветер. Казалось, что-то новое, открытое появилось в обществе. Я не говорю об исторической и политической окраске. Это совсем другая тема. Меня в данном случае интересует «энергия духа» в контексте проблем, близких мне по роду занятий. Возросло количество малых и больших издательств, которые выпускали литературу, долго скрываемую от общественности, о забытых исторических личностях, раскрытии белых пятен в нашей российской и советской истории, имен литераторов, общественных деятелей, о которых раньше нельзя было говорить и писать… Интереснейшее было время, настоящая эйфория гласности.