Чтение онлайн

Смерть человека доходчиво демонстрирует нашу бренность, этого не отнять, однако вместе с тем она напоминает нам о жизни, которую человек прожил. Что происходит с багажом жизненного опыта, содержавшегося в мозге покойного? Пропадает в энтропии его разлагающейся плоти?

Я размышляю о том, как я размышляю о себе. Обратите внимание, как упрощается и становится более схематичной картинка по мере углубления рекурсии

Не совсем.

Хотя молекулы человеческого организма мы восстановить не можем, низкокачественные слепки с этого человека нам сберечь по силам. У нас остаются его фото– и видеоизображения, представляющие собой не что иное, как определенную организацию молекул на физическом носителе, которую наш мозг воспринимает как аппроксимацию, приблизительное соответствие ушедшему из жизни человеку. Наши синапсы реорганизуются, образуя воспоминания о нем. Мы рассказываем друг другу истории, и если они увлекут собеседника, он сохранит их и в своей памяти. Какие-то из них будут записаны или увековечены еще в каком-либо формате.

Пусть я не помню имени-фамилии того пациента с отеком ноги, окончание его жизненной истории глубоко врезалось мне в память. Теперь он обитает там – вместе с остальными призраками. И в этом смысле он действительно по-прежнему жив: я легко могу вообразить, как этот аватар клянет меня на чем свет стоит за необоснованные предположения, касающиеся состояния больного и определяющие дальнейшее лечение. А теперь, раз я поделился его историей в своей книге, он будет жить в голове каждого, кто ее прочитает{17}.

Как ни трудно это принять, наши личные нарративы действительно не особо отличаются от подобных призраков. Я причисляю себя к растущему кругу ученых, полагающих, что наша самоидентификация ненамного превосходит те низкокачественные «слепки» с других людей, которые мы храним в сознании. В информатике это называется проблемой рекурсии. Допустим, что всю работу выполняет мозг. Не важно, где происходит обработка информации, главное, что это совершается где-то в вашем теле. Если мозг содержит ваше «я», значит, он содержит и «"я", думающее о мозге, в котором содержится ваше "я"». И т. д.

Если при попытке это осмыслить у вас ум заходит за разум, не волнуйтесь – у меня и самого голова идет кругом, когда я погружаюсь в раздумья о раздумье. Возможно, в нашей прошивке встроена защита, не позволяющая нам проверить, насколько глубока кроличья нора. А может быть, застревавшие в этой бесконечной экзистенциальной петле просто не выживали в ходе эволюции. На самом деле все гораздо проще: компьютер не способен отобразить себя во всех подробностях. Если бы он это мог, ему понадобился бы для этого компьютер аналогичного размера, а тому свой вспомогательный компьютер и т. д. По сути, даже не аналогичного, а большего объема – чтобы вместить копию оригинала плюс привязку, ссылку на копию. Поэтому по чисто физическим причинам репрезентация нашего «я» в мозге должна быть низкого разрешения – более качественную версию он не потянет.

Из-за этих вычислительных ограничений любое имеющееся у нас знание, включая и знание о собственном нарративе, представлено в мозге в сжатом, урезанном формате. Наши представления о себе и о других – не более чем схематичные, комиксовые версии оригинала. Эти комиксы сглаживают все рабочие моменты – все эти неприметные изменения, непрестанно с нами происходящие, – позволяя сохранять иллюзию непрерывности и считать себя тем же человеком, что и вчера. Иными словами, мозг приспособлен забывать.

Отсюда следует довольно обескураживающий вывод: наше представление о себе – наше «я» – это такой же комикс, как и представления о других людях. Однако нам важно уяснить, что эти комиксы образуют контактные точки нарратива, связывающие между собой когнитивные модели мира и нашего места в нем.

Нарратив, объединяющий наши прошлые «я» с нынешним, должен нанизать на себя бусины событий прошлого в таком порядке, который будет иметь для нас смысл. История – это просто последовательность событий, смысл ей придает нарратив, требуя для этого определенных представлений о причинной обусловленности. Если событие А произошло прежде события Б, значит, понимаем мы, А могло вызвать Б, но никак не наоборот. Любой выстраиваемый нами нарратив основывается на принципе причинности. Собственно, причинная обусловленность и побуждает нас выстраивать нарратив. Она позволяет нам моделировать устройство и функционирование мира и за счет этого делать прогнозы на будущее. Если за А всегда следует Б, при виде А можно почти наверняка сказать, что скоро появится и Б. Но абстрактные символы вроде А и Б запомнить трудно – в отличие от истории о том, почему все происходит так, а не иначе. Именно так возникают суеверия вроде того, что проходить под приставной лестницей плохая примета. Скорее всего, когда-то такая лестница свалилась на проходившего и тот уверился, что именно проход и привел к падению.

Возможно ли обратное – чтобы падение лестницы привело к проходу под ней? Если задуматься, нетрудно вообразить и такую ситуацию: лестница начинает заваливаться или сползать, вы ныряете под нее, чтобы перехватить, пока она не разбила окно, и она валится прямо на вас. Теперь мы видим, насколько наш взгляд на причинно-следственные связи зависит от точки зрения. Зависит он и от изначальных условий – например, передвижная была эта лестница или прикрепленная к стене. Но зачастую начальные условия нам неизвестны, поэтому наше мнение о причинной обусловленности непременно основывается на увиденном своими глазами или услышанном от кого-то другого.

Наше восприятие происходящего не тождественно самому происходящему. Это как разница между восприятием болельщика, который смотрит турнир «Мастерс» по телевизору или с трибуны, в противовес восприятию гольфиста Тайгера Вудса, одержавшего пятую победу подряд. Рассказать о турнире может и тот и другой, но версии будут различаться. Порядок событий, как правило, разногласий не вызывает: Тайгер прошел 72 лунки в указанной последовательности, мяч ни разу не улетел с фервея обратно к начальной метке, ни разу не выпрыгнул из лунки назад к клюшке. Стрела времени у всех нас одна. (И это хорошо. Представьте, как бы мы путались, если бы носились взад-вперед во времени. Само понятие истории утратило бы смысл, поскольку ни о какой последовательности событий не было бы и речи.) Однако бывают обстоятельства, при которых может перевернуться и наше восприятие очередности событий. Соответственно, меняется на противоположную и оценка причинной обусловленности. Представьте себе, что вы восседаете на головке Тайгеровой клюшки. В этом случае вам покажется, что мяч врезался в клюшку, а не клюшка ударила по мячу. Под этим углом у вас выстроится совсем иной, отличный от всех остальных нарратив: «Сижу я, никого не трогаю, и вдруг мне как засветит мячом прямо в лоб!» Как и с падающей лестницей, угол зрения может радикально изменить толкование событий, и нашу оценку причинно-следственных связей определяет именно он.

Много лет назад я попал в небольшую аварию на парковке. Моя версия случившегося выглядела так: я собирался выехать задним ходом с парковочного места, движение было односторонним, поэтому я посмотрел назад и вправо – в ту сторону, откуда мог появиться другой автомобиль. Видя, что путь свободен, я начал выезжать. Представьте мое изумление, когда раздался этот мерзкий скрежет сминаемого металла. Я дал по тормозам, осознавая, что кто-то, видимо, выехал на полосу против движения, то есть в моей слепой зоне слева. Версия второго участника аварии выглядела примерно так: еду я, никого не трогаю, и тут откуда ни возьмись мне в бок въезжает задом этот тип.

Никто не пострадал, и, поскольку ползли мы почти черепашьим ходом, повреждения оказались минимальные (чего не скажешь о стоимости ремонта, увы). Наши страховые бодались друг с другом больше года, закончилось все арбитражем, на котором меня признали виновным в том, что я не убедился в отсутствии помех, прежде чем начинать движение. Сдай я назад на секунду раньше, врезался бы не я в него, а он в меня, и тогда окончательный нарратив был бы совсем иным.

Как мы видим, даже крохотная разница в точке зрения может вылиться в кардинально различное толкование происшедшего. Нашу интерпретацию череды событий диктует история, которую мы рассказываем, – не важно, себе или другим. Но, если наше толкование событий и вправду настолько зыбко, как мы вообще приходим к согласию?