Чтение онлайн

За тыном стонали; наверняка были и мертвые.

– За подвиги твои, Илья сын Иванов, прозванием Муромец, благодарю, - четко заговорил Владимир. Почему "Муромец", вяло удивился Илья. Он так себя не называл. А, ну да, пока к княжьему двору ехали, в народе так кричали. Сначала "из-под Мурома парень", потом просто "Муромец". Ай да князь, в хоромах сидит, а толпу слышит.
– И принимаю тебя в свою дружину богатырскую. Будут тебе богатыри мои братья, а я отец. Служи верно, Русь защищая. Вечером пир.

Владимир повернулся и быстро пошел со двора. За ним потянулась свита. Тут же подошли конюхи, забрали Сивку. Какие-то люди торопливо завернули труп Соловья в рогожу, унесли, деловито замыли булыжник. Илья остался один растерянно стоять посреди двора.

****

– Пока своим домом в Киеве не обзавелся, жить будешь в дружинной избе, это вот тут, за углом, - Илья обернулся. К нему шел тот самый богатырь, который сначала отговоривал князя от второго свиста Соловья, а потом заступился за него, Илью.
– И вещи твои, которые с коня снимут, туда все отнесут. У нас не крадут, не тревожься.

Годами он был помоложе Ильи, к тридцати, но жизненным опытом - много богаче, это чувствовалось. Чуть пониже Ильи ростом, почти такой же широкоплечий, он смотрелся кряжистей и основательней. У него было очень спокойное лицо, чистое, с правильными чертами, и манера говорить спокойная. Голова и борода в красивых чуть вьющихся прядях, немножко разного оттенка. Усы и брови чуть темнее.

– Я Добрыня, - он протянул руку. Илья пожал ее с удовольствием: рука была теплая, надежная, крепкая.
– Пир вечером, а ты с дороги, небось, голодный. Пойдем, посмотришь, где тут можно недорого и хорошо поесть, потом, если хочешь, город покажу. Я свое отстоял, свободен теперь.

У ворот их догнал невысокий, плешивый, очень шустрый старичок. "Фома Евсеич, казначей князев и всех прибытков-убытков доглядчик", - уважительно пояснил Добрыня. Старичок сунул в руку Илье увесистый мешочек. "Жалованье от князя богатырю дружины евойной Илье Муромцу. Выдается не в положенный срок ввиду". В дальнейшие разговоры Фома Евсеич не вступал, развернулся - и нет его. Чего именно "ввиду", не сказал, но жить в таком городе, как Киев, Илье действительно было не на что.

Они вышли за ворота (стражники, откатившие створку, уважительно кивнули обоим); обогнули тын, нырнули в какой-то пустой переулок, прошли еще одним и зашли в харчевню. Илья, ожидавший, что кормить его будут там, где кормятся княжьи люди, с удивлением огляделся. Мест за длинным столом было занято немного, но это были не дружинники. Скорее небогатые разъезжие торговцы, охранники караванов - обычно люди невозмутимые, малоразговорчивые, степенные и много повидавшие. Однако сегодня ужас, пережитый городом, ощущался и здесь. Едоки были мрачны и наливались хмельным; бледный половой торопливо подносил новые кувшины. Еще один сметал с пола осколки посуды. Добрыню тут знали: без всяких вопросов поставили перед ними по мисе щей, густо сдобренных сметаной, поросенка с кашей, хорошо, до прозрачности протушенную репу. Поставили большой запотевший кувшин кваса.

– Я хмельного не пью, - сказал Добрыня, - матушке зарок давал: до женитьбы не пить. А ты если...

– Я тоже не буду, - отозвался Илья, - не привык.

Наголодавшийся Илья набросился на еду, но при этом успевал жадно вслушиваться в своего спутника; когда Добрыня произнес "матушка", прозвучали грусть и нежность, и Илью это взволновало, а самому Добрыне явно хотелось спросить, как это Илья - такой старый и вдруг в богатыри.

И вообще, Илья видел, что Добрыня к нему приглядывается - что, мол, за человек.

Но поели молча.

– Ты правильно сделал, - сказал Добрыня, когда мисы убрали.
– Наш Красно Солнышко - владыка лучше не сыщешь, но есть вещи, которых он не понимает. У него уже был опыт общения с нечистью - нехороший, пора бы уняться. И Вольга к нему шастает, как к себе домой.

Последние слова спокойный Добрыня произнес с отчетливым неодобрением.

"Это старая мудрость Руси, - отозвалось эхом у Ильи в голове, - не мечом ее взять".

Доставая кошель, чтобы расплатиться, Илья с улыбкой сказал: хорошо, мол, что казначейство княжеское вошло в его положение: жить надо, а жаловать его пока не за что - потрудиться для князя он не успел.

Добрыня странно как-то на это усмехнулся, пригнулся к столу.

– В одном ты прав - казначейство многое понимает, в том числе и это. Вот скажи - ты оттуда, из оврага, ну или из гнезда соловьева, - взял себе что-нибудь?

Илья даже задохнулся. Да как можно такое и помыслить-то? Добрыня протянул через стол руку, сжал его плечо и встряхнул.

– Успокойся ты. Евсеичу так же ясно, как и мне, что ты ни к чему там не притронулся. В таких вещах он на семь саженей под землю видит. А вот сам он наверняка уже отправил людей - разобрать добро в овраге: что годно - в княжескую казну. Так что прибыток князю ты уже принес, об этом не тревожься.

– А как же люди? Те, чьи кости...

– Достанут, разберут. Если кого признать как-то можно - родственникам отдадут. И всех по-людски похоронят. Ты Евсеича за нелюдь не держи - человек он неплохой, и что может - по-совести сделает, просто попечение у него такое - казна.

– А как же... Имущество в овраге - оно же чье-то.

Добрыня усмехнулся, сразу показавшись Илье намного старше его самого.

– А нет в овраге никакого имущества. Сам же слышал: на терем богатый разбойничий все пошло да на разбойничьих девок.

– Так, значит, эта сказка - про терем да богатства его?...

Добрыня громко расхохотался.

– Ну, это нет! Евсеич мудер, не поспоришь, мимо него ничто не пройдет, а вот слухов пускать не умеет, не та у него работа. Тихая. Это вот я, если понадобится, могу слух запустить, и даже целую сказку. А Евсеич - нет. Сама собой эта сказка получилась, никто здесь не старался. Просто то, что ты на дворе княжеском рассказал, людям непонятно, не по-человечески это. Страшно про такое думать, не хочется. Даже те, кто слышал тебя там, скорее в сказку поверят, чем в то, что своими ушами от тебя слышали. А что казне сказка на руку оказалась - что ж, бывает. Ладно, идем, - сказал он, вставая.

– Ты обещал показать город, - напомнил Илья.

– Так и идем, - охотно отозвался Добрыня, - заодно посмотрим, как оно сейчас - в городе.

****

– Больше Киева только Царьград, - рассказывал Добрыня, пока Илья, сняв шапку, с восторгом разглядывал храмы немыслимой красоты, - и то, может, уже и не больше. Лондон английский, которым иноземцы хвастают, в сравнение не идет.

Илье было все интересно. Он любовался храмами, но и с жадностью присматривался к тесным переулкам: а как там люди живут? Он был бы еще жадней и внимательней и к торжествующим красоте и древности, и к потаенному устройству обыденной негромкой жизни, если бы не недавний свист Соловья.

Город еще не опомнился после потрясения, в воздухе чувствовалась взбудораженность, народ собирался кучками, обсуждал. Илью узнавали; если Добрыне кланялись уважительно, как старшему по статусу, то Илье - в пояс, со значением. Старухи крестили вслед: "Спаси Бог, заступник наш!" Какой-то купец совал деньги, много денег. Илья только посмотрел на него сверху вниз своими узкими глазами - купчик испарился.

Илья только удивлялся, насколько отходчивы и незлы киевляне: никто не вспоминал, что эту дрянь в город приволок он. Он сказал об этом Добрыне.