Чтение онлайн

Два других отряда должны захватить близлежащие мосты в пяти милях от берега, один мост через Орн, другой — через идущий параллельно реке канал. Полевой штаб генерала будет располагаться посредине между этими двумя мостами. Он рассредоточит своих людей по всему району на запад, чтобы предотвратить возможный удар по флангу британских войск. И когда начнется наступление главных сил высадившегося с моря десанта, он будет сражаться с противником, защищенный с тыла двойной водной преградой.

Грегори слушал генерала и удивлялся новому для него ощущению, что все это всерьез, это не лекция в академии, не заготовка — это сама жизнь. Через несколько минут это ощущение еще больше усилилось, когда генерал сказал, что двадцать первая танковая дивизия немцев скоро пойдет на них и что ему поэтому понадобится каждое противотанковое орудие, которое он сумеет посадить на планере в Нормандии. И, будто это только что пришло ему в голову, прибавил:

— Речь идет о завтрашних боях.

Все собравшиеся оценили его юмор по достоинству.

Вечером в столовой Грегори внимательно приглядывался к юным лицам офицеров и солдат. Все они были возбуждены, радостны и веселы. И никто, кажется, не осознавал, что это, быть может, последний ужин в их жизни. Грегори представил себе, насколько бы были горды их родители, если бы они увидели своих сыновей в этот момент.

Перед отъездом из Лондона он совершил набег на погребок сэра Пеллинора — разумеется, с ведома последнего — и привез с собой несколько бутылок одного из лучших рейнвейнов. Теперь, по его предложению, генерал Гейл пригласил генерал-майора Кроуфорда, вице-маршала авиации Холлингхерста, командира авиационного крыла Макнамару и адъютанта Гейла помочь распить эти бутылки за успех союзников.

Они пили чудесное вино, разговаривали о предстоящей битве, но мысли Грегори блуждали совсем в другом месте. Он вспоминал, как Малаку угощал его у себя в замке таким же тонким рейнвейном в первую ночь их в Сассене. Они тогда тоже пили за победу и за поражение Германии в войне. И тут он снова мысленно увидел Малаку.

Оккультист и Тарик были в той же охотничьей заимке посреди болот и, по всей видимости, успели обжить новое пристанище. Чернокнижник, оказывается, не забыл в спешке прихватить свой астрологический инструментарий и сейчас сидел над расчетами. Присутствовал в комнате и третий человек: высокий, худой мужчина с интеллигентным лицом, одетый в грубый крестьянский костюм. Едва только Малаку почувствовал невидимое присутствие Грегори, он прервал работу и сообщил, что в данный момент ему опасность не грозит, а молодой человек в комнате — польский инженер, который тоже скрывается от нацистов.

В десять вечера в столовую пришел полковник авиации Серплайс и увел Грегори с собой. Сперва они проехали на машине, проверяя, все ли готово на аэродроме к началу операции, и остались довольны состоянием боеготовности людей и машин, затем заглянули в командно-диспетчерский пункт аэродрома, к которому должен был выруливать каждый самолет перед получением разрешения на взлет.

Ровно в двадцать три часа три минуты первый самолет поднялся в воздух, вслед за которым стартовали в неизвестность с тридцатисекундными интервалами один за другим остальные. Подполковник (командир авиационного крыла), стоявший рядом с Грегори, отмечал их взлеты по хронометру, и ни один самолет не выбился из графика ни на одну долю секунды.

Наступил небольшой перерыв, после которого должна была вылететь вторая волна. В этот интервал прилетел лично главнокомандующий ВВС главный маршал авиации сэр Трэффорд Лей-Мэллори, чтобы узнать, как идут дела. Ознакомившись с обстановкой, сэр Трэффорд Лей-Мэллори полетел дальше, чтобы провести инспекцию в других частях и соединениях ВВС.

Наступила полночь, но для Грегори она как-то не ассоциировалась с началом долгожданного дня «Д». Для него и для всех людей вокруг этот день начался уже несколько часов назад. В компании Серплайса он пошел пешком к генеральскому планеру, чтобы провести оставшиеся три четверти часа в обществе генерала с пользой для дела — сбора материала для своего репортажа. Тот недавно вернулся из палаточного лагеря, где пил доброе пиво со своими солдатами и летчиками, и в отдалении еще слышались их славословия и здравицы в честь генерала. Но добрый английский эль не очень помог разрядить обстановку гнетущего ожидания, поэтому Грегори предпринял попытку испытать на окружающих другое проверенное средство: начал рассказывать похабные анекдоты. Народ оживился, кто-то знал и другие истории, короче — помогло. Генерал сейчас выглядел более массивной фигурой, чем обычно, поскольку карманы куртки индивидуального пошива оттопыривались от множества карт и доброй дюжины всяких необходимых ему после посадки во Франции предметов. Из-под куртки выглядывали светло-серые галифе.

Еще немного поболтав, Грегори возвратился вместе с Серплайсом на контрольно-диспетчерский пункт аэродрома. Подали сигнал разрешения на вылет, и двадцать пять планеров, которых вели на буксире «Альбемарли», начали движение по взлетной полосе. Самым первым взлетал самолет Макнамары, на борту которого стояла латинская буква S, что означало Sugar (сахар), а за ним на буксире поднялся Ричард I со своим личным штабом. Один за другим, четко, как по будильнику — один самолет с планером в минуту — они поднимались в воздух и исчезали в ночном небе.

Пришло время возвращаться самолетам из первой волны, поэтому Грегори и командир авиационной станции поспешили в комнату для инструктажа, сгорая от нетерпения узнать, все ли прошло гладко. После некоторого ожидания прибежал первый возвратившийся пилот и доложил, что, несмотря на плохие погодные условия, он сбросил своих парашютистов в точности над указанным ему местом в семнадцать с половиной минут пополуночи. Но выглядел он невеселым, а когда Серплайс поинтересовался о причинах его дурного настроения, сказал:

— Если честно, сэр, то я разочарован — все как на наших бесчисленных тренировочных полетах здесь: полная темень, никаких зениток, ни зги не видать и азарта никакого. Просто даже и не верится, что ты каким-то боком причастен к открытию Второго фронта.

Но для Грегори такая его оценка звучала подобно музыке — ведь это означало, что его друзья-приятели из управления по введению противника в заблуждение постарались на славу. Противник не знал ни точной даты, ни места ожидавшегося десанта. Генералу Монтгомери несказанно повезло, ему даровано было такое, о чем мечтают все главнокомандующие на свете: полная тактическая внезапность нанесения удара. Потери союзников в течение нескольких часов будут составлять лишь незначительную толику от того, какими бы они стали, располагай немцы такими сведениями.

Один за другим стали возвращаться и другие экипажи, и все они приносили такие же радостные известия.

Но не у всех, оказывается, все прошло без сучка и задоринки. Присутствующим испортило настроение появление небольшой делегации парашютистов с маскировочной чернотой на лицах. Среди них был и начальник оперативно-разведывательного отделения штаба бригады, который должен был возглавить их высадку, поэтому должен был прыгать первым. Но он, как на грех, оказался мужчиной изрядного телосложения и застрял в люке; уж как они всем миром ни старались либо вытащить его из люка, либо пропихнуть вниз — ни в какую. Пилот прогонял вдоль побережья около получаса — результат тот же. Злосчастный толстяк тем временем потерял сознание, и было решено лететь обратно. Вытолкнуть эту пробку из люка удалось только после посадки самолета на базе. Пилот чуть не в ногах у Серплайса катался, умоляя разрешить ему сделать вторую ходку, чтобы хоть остальные парашютисты могли принять участие в историческом событии, но Серплайс разрешить этого не мог: воздушное пространство над Ла-Маншем сейчас было битком набито вылетающими и возвращающимися с боевого задания самолетами союзников. Все графики полетов были расписаны вплоть до минуты, и самолету с десантниками могло не поздоровиться, если бы он нарушил действие этого четко налаженного механизма.

Дальше — хуже. В комнату вошел бледный как смерть молодой летчик и обратился к своему командиру авиационной базы:

— Прошу прощения, сэр, — трясущимися губами выговорил он. — Я не знаю, как это объяснить, но мой буксирный канат почему-то порвался. Мы потеряли наш планер в трех милях от французского берега.

Серплайс положил руку на плечо парнишки:

— Успокойся. Я уверен, что это не твоя вина. Расскажи мне, как это произошло.

— Вся беда в том, что эти мерзавцы-синоптики опять наврали с три короба. В нашу боевую задачу входило отцепить планеры на высоте тысяча шестьсот футов. Но до высоты в восемьсот футов была сплошная облачность, луна не пробивалась через этот заслон, не видно ни зги. Я спускался как можно более плавно, стараясь выйти из облаков, но в темноте планер, видимо, потерял мой хвостовой фонарь из виду и стал неуправляемым. А когда он болтался на буксире вправо-влево, канат под действием его сумасшедшего тангажа лопнул. И мы ничем не могли ему помочь.

Быстро прикинули, что планер в тот момент находился на достаточной высоте, чтобы дотянуть до берега или, на худой конец, до мелководья. Но также было ясно и то, что материальное обеспечение, составлявшее груз планера, не достанется первой волне десанта, для которой он и предназначался для ведения самых первых боевых действий.

Вскоре появился второй пилот самолета-буксира. Та же печальная история. Низко висящая туча за несколько миль до берега, планер теряет управление, и канат лопается. Появились третий и четвертый пилоты, притихшие, с траурными выражениями на побледневших лицах. Они тоже потеряли свои планеры над морем.