Чтение онлайн

Правый башмак по-прежнему мешал. Ощущения уже не были острыми — так, глухая тревога. Он на всякий случай еще раз протестировал узлы. Все работало, как часики.

Значит, шалили призраки. Л. не верил в них, хоть иногда ему приходилось с ними встречаться. Большинство призраков тоже в него не верили — это очень облегчало работу. Призраки мешали, но не сильно — Л. мог себе позволить не обращать на них внимания. Он даже думать не хотел, насколько усложнилась бы его работа, если бы он в них поверил. Призраки были плодом его воображения. Вернее, фантомом памяти местной цивилизации. Эта цивилизация обладала зачатками воображения — она произвела множество разнообразных форм потустороннего существования. Л. почувствовал непривычное сокращение мышц — которых у него на самом деле не было — и понял, что только что улыбнулся. Все, что осталось от этой цивилизации — ее призраки. И те ей больше не принадлежат.

Л. поднимался по лестнице обратно в Центр и думал, что стоит отключиться от потока памяти. Тогда призраки не смогут его побеспокоить. Л. остановился у входа, секунду поколебался, потом вернулся на лестницу и снова спустился на один уровень. Ему стало тревожно. Он никогда раньше не улыбался.

Л. перегнулся через низкое ограждение и осмотрел зал. Просто осмотрел — больше он ничего не мог сделать. Он контролировал свое тело полностью. Кроме одного сегмента — сердца. Л. не знал, как оно устроено, как действует, из чего состоит. Все, что он мог — смотреть, как оно работает.

Если его тело и мозг были всего лишь совершенны, то сердце — прекрасно и непостижимо. Оно напоминало огромную перламутровую каплю и висело посреди круглого зала его грудной клетки без всякой видимой опоры. Л. никогда не заходил в этот зал — боялся нарушить силовые поля, удерживающие сердце в висячем положении, сбить тонкие настройки. Капля жила своей прекрасной и непостижимой внутренней жизнью. По ее стенкам пробегали волны, на поверхности мелькали пятна света и тени, зал наполняли неритмичные звуки, то сливающиеся в мерный гул, то срывающиеся в крик, то сбивающиеся на шепот. На сердце можно было смотреть часами. И чувствовать, как каждая мельчайшая зыбь отдается во всем существе — как замирает на миг дыхание, как сжимаются в кулак пальцы, как начинают подрагивать губы. Он мог отключить все приборы слежения, сосредоточить взгляд только на сердце, максимально активизировать память и прожить самые волнующие минуты сразу тысячи жизней. Сердце взрывалось мириадами перламутровых искр, пульсировало, разрасталось и съеживалось едва не в горошину. Этот танец можно было преобразовать во что угодно — в любые потоки слов, звуков, красок и образов. Но Л. просто смотрел. Он знал все об этой цивилизации — о том, как она жила, думала, чувствовала. Но он ничего не знал о собственном сердце. И пропуская через него потоки чужой памяти, он изо всех сил пытался разобраться в его реакциях и закономерностях. Последнее время это казалось важным. Возможно, самым важным. И, самое главное, это увлекало — он мог наблюдать и раздумывать над своим сердцем часами.

Иногда Л. так и делал.

Но сейчас он только коротко осмотрел грудную клетку и вернулся в Центр.

Конечно, призрак был здесь — стоял у окна и смотрел вниз на огни города. Л. видел, как эти огни просвечивают сквозь туманное тело призрака, немного теряя в яркости и чуть-чуть меняя спектр.

— Ты уже здесь? — спросил призрак, не оборачиваясь.

Кажется, это был тот самый призрак, который в него верил. Л. сделал вид, что не замечает его, и подумал, что поток памяти надо прервать. Обычно он не обращал внимания на призраков, но сегодня они ему мешали. Призрак то ли поежился, то ли попытался пожать едва очерченными плечами — по его полупрозрачному телу пробежала зыбь. Л.поймал себя на том, что разглядывает его. В нем было что-то знакомое. Что-то такое, чего не было ни в одном другом призраке. Какая-то новая уловка? Л. сосредоточился на правом нижнем манипуляторе. Он не позволит этому фантому…

Как на зло, манипулятор работал совершенно нормально.

— Отказываешься верить самому себе? — в голосе призрака проскользнуло что-то, что Л., опираясь на свою слуховую память, определил как насмешку. — Ты не слишком сообразительный.

Л. поколебался, но решил произнести это вслух:

— Я не верю в призраков.

— У вас не принято?

— Не понимаю, что значит «у вас», — сказал Л. — Призрак — плод воображения. Что до меня, то у меня нет собственного воображения, значит, верить в призраков я не могу.

— А как же я? — с любопытством спросил призрак.

— Я пользуюсь памятью этой цивилизации. Персонифицированной памятью, — пояснил Л. — В ней есть определенные представления. О призраках, в частности. Кто-то из живущих здесь…

— Живших здесь, — поправил призрак.

— А? Не имеет значения. Кто-то имел представление о призраках. Возможно, верил в них. Ты всегда разный. Значит, ты плод воображения того человека, чьей памятью я пользуюсь в данный момент.

— Не понял, — признался призрак.

— Ну, скажем так, ты на самом деле совсем не такой, каким я тебя вижу. Это если не учитывать того, что тебя вообще нет.

— А, теперь ясно, — пробормотал призрак. — Хотел бы я, чтобы ты тоже был совсем не таким, каким я тебя вижу. А еще лучше, чтобы тебя тоже на самом деле не было. Но не с моим счастьем. Ты есть — в этом вся беда.

— Не понимаю, чем ты не доволен, — сказал Л. — Когда я закончу свою работу, ты обретешь покой. Во всяком случае, согласно вашим представлениям о призраках…

— Я-то как раз совершенно не беспокоился, пока здесь не появился ты, — огрызнулся призрак.

Л. снова занялся тестированием систем своего организма. Тщательно, узел за узлом.

— Хорошо, я чужой вымысел, — сказал призрак. — Тогда почему ты воротишь от меня нос? Ты же, кажется, коллекционируешь чужие мысли? Почему бы не пополнить коллекцию свеженьким вымыслом?

— Вымыслы составляют существенную часть памяти цивилизации, — согласился Л. — Но мне приходится соблюдать баланс между материальными и духовными составляющими. Коллекционирование духовного не должно мешать утилизации материального. К тому же, прости, местная цивилизация битком набита суевериями, поэтому я бы не назвал тебя «свеженьким вымыслом» — в моей коллекции около пяти миллиардов разнообразных форм потустороннего существования.

Призрак издал странный сдавленный звук.

— Да уж, чего только не наберешься на наших помойках… — пробормотал он. — А ты, стало быть, как раз специалист по помойкам?

Л. не был уверен, что есть смысл разъяснять призраку суть своей программы.

— Ты жил в этом городе? — спросил он.

— Почему — жил? Я и теперь в нем живу. И еще сто лет жил бы, если бы не ты. Какая нечистая тебя принесла?

— Я утилизирую остатки материальной цивилизации, — терпеливо повторил Л.

— Говоря по-простому — уничтожаешь, — сказал призрак. — Я видел — за тобой ничего не остается. Зачем?

— Очищаю место для новой жизни.

Призрак удовлетворенно кивнул.

— Ага. Я так и думал, что ты оттуда.

— Откуда?

— Ну, оттуда, — призрак неопределенно ткнул пальцем вверх. — Из космоса.

— Нелогичное рассуждение, — отметил Л. — На твоем месте я считал бы, что передо мной создание хаоса, а не космоса. То, что я делаю, ты должен воспринимать как разрушение.

— Хорошо, хорошо, называй, как знаешь. Ты умнее, чем я, ты знаешь, что и как я должен воспринимать лучше, чем я сам. Кто нас завоевал?

— Вас?

— Нашу планету.

— Нельзя завоевать планету, на которой нет разумной жизни, — ответил Л. — Ее можно только колонизировать.

— Хорошо, кто нас колонизировал? Такие, как ты?

— Нет «таких, как я». Я здесь один.

— Значит, для тебя одного — целая планета? — призрак присвистнул. — Неплохо! И чем тебе мешают наши развалины?

— Но колонизация, как вы ее понимаете — это фантастика, — продолжал Л., не обращая внимания на болтовню призрака. — Организм, приспособленный к жизни на определенной планете, не сможет нормально функционировать ни на какой другой. Жизнь — это очень сложная структура. Под нее трудно подогнать условия — ей соответствуют только те, которые ее сформировали. Иначе говоря, любой живой организм может полноценно существовать только на своей родной планете.