Чтение онлайн

— Тебя ждет прекрасное будущее, — сказала она. — С мужчинами горе, когда у них неприятности, но уж если им повезло, с ними не жизнь, а рай. А пану Йозеку всегда будет хорошо, уж папенька об этом позаботится. Ты даже не знаешь, какое тебе выпало счастье, дитятко мое, Га-ночка!

Так говорила пани Магдалена, а между тем на них уже надвигалась новая беда.

На четвертый день после обручения Ганы с Йозеком доктор Моймир Ваха пришел домой в необычное время, в половине одиннадцатого утра, очень бледный и мрачный. На тревожный вопрос жены, что случилось, он ответил только после того, как немного посидел в кресле, закрыв лицо пухлыми ладонями.

— Все кончено, Мюнцер вернулся.

Да, это и впрямь был конец, конец всем надеждам.

Пан председатель доктор Мюнцер, так примерно продолжал Ваха, сегодня ночью прибыл в Хрудим, а уже утром мигом примчался в канцелярию суда, чтобы поблагодарить Ваху, любезно пожать ему руку, похлопать по плечу за то, что он так хорошо исполнял его обязанности, что привел в порядок дела, и чтобы снова занять свое место, к которому Ваха так привык! Подлечился, свеженький, как огурчик! Еще бы! Что же это была за опасная болезнь, какие такие непорядки с желчным пузырем и почками? Страх перед пруссаками — вот что это такое, а никакая не болезнь! Улизнул, негодяй, в безопасное местечко, в Пльзень, лечился там пивом, брюхо себе отрастил, жилет на нем чуть не лопается, а когда выяснилось, что его драгоценной особе ничего не угрожает, мигом примчался обратно.

— Какой позор! Какой позор! — причитал Ваха, все больше и больше впадая в отчаяние. — Все в городе называли меня пан председатель, пан председатель, а то и пан надворный советник! Разве я просил их титуловать меня? Да разве я авантюрист? Как я теперь выгляжу? Как теперь людям на глаза покажусь? Все будут надо мной смеяться, уличные мальчишки станут на меня пальцами показывать!

И Ваха горько, по-мужски зарыдал.

— А я так верил, — восклицал он, всхлипывая и размазывая слезы по лицу, — я так верил, что мое назначение вот-вот состоится!

Тогда пани Магдалена, краснея за мужа и с горечью сознавая тщетность своих слов, попыталась пояснить, что никогда не следует отчаиваться, ибо милосердие господа безгранично и нет худа без добра.

Ваха только махнул рукой и поднялся.

— Бабьи речи, — сказал он — Мне только твоей болтовни не хватало. С господом богом у меня все кончено. Сейчас пойду и напишу прошение о выходе на пенсию.

Пани Магдалена с ужасом посмотрела на мужа; кровь отлила от ее лица. До нее не сразу дошел истинный смысл его слов.

— На пенсию? Ты шутишь, это невозможно! — вскрикнула она. — А на что мы жить будем?

— Видимо, на пенсию, — усмехаясь, ответил Ваха.

Испуг жены явно порадовал его, явно облегчил тяжесть на сердце. Не переставая усмехаться, он слушал, как пани Магдалена, вне себя от страха, жалобно твердила, что он не может уйти на пенсию сейчас, когда обе дочери на выданье. На какие деньги он справит им приданое, на какие деньги они свадьбу сыграют? С жалованием и то еле сводишь концы с концами, а что будет, если он выйдет на пенсию? Как он собирается содержать дом, как сохранит уважение людей?

— Я сказал, что иду писать прошение о выходе на пенсию, — ответил Ваха; обретая уверенность и твердость, он гордо огляделся вокруг, словно комната была полна людей, с робким почтением следящих за его действиями. — Посмотрим, что на это скажет начальство. Нет, нет, уважаемые господа, доктор Моймир Ваха не какая-нибудь мразь, которую можно пнуть ногой, а он еще покорно поблагодарит за это. Я напишу вам такое письмецо, многоуважаемые, что хвалиться им вы не станете.

Ваха заперся в своем кабинете, и долго было слышно, как он ходит из угла в угол, рассуждает сам с собой, глухо что-то выкрикивает, рвет и комкает бумагу.

Примерно через час он вновь появился в столовой.

— Иду на почту и не откладывая отошлю, — сказал он, показывая жене большой конверт с красной печатью на оборотной стороне.

Застыв от горя, пани Магдалена сидела за столом. Опустив голову и уронив руки на колени, она молчала, не плакала, не вздыхала и выглядела маленькой и жалкой.

— Говорю, иду на почту, — повторил Ваха; ему хотелось побудить жену к новым просьбам, к новым возражениям, чтобы отвергнуть их своим мужским авторитетом, но пани Магдалена ничего не сказала. И тут случилось нечто неожиданное. Возможно, увидев жену убитой и подавленной горем, Ваха вспомнил их медовый месяц, когда он жадно тянулся к ней и целовал ее чистые, еще детские губы, или то короткое, совсем недавнее время, когда они были счастливы и радовались, как оказалось, несбыточным надеждам. Как бы то ни было, но, видимо, сердце его дрогнуло, он положил ей руку на плечо и непривычно мягко утешил: — Не вешай голову, может, не все еще потеряно, я знаю, что делаю. Да, я написал прошение, но это еще ничего не значит. Я хочу, чтобы сановники наверху спохватились и вспомнили, что существует некий доктор Моймир Ваха и что сей доктор Моймир Ваха считает себя оскорбленным. Не слишком много у них таких работников, как я! Таких людей не отпускают на пенсию! Ручаюсь, они еще приползут и извинятся передо мной.

— Дал бы бог! — вздохнула пани Магдалена.

— Я сказал, приползут и извинятся, а твое мнение меня не интересует, — снова вспылил Ваха.

Махнув рукой, он натянул на себя пальто и решительно зашагал на почту.

На следующий день, когда пани Магдалена отправилась за покупками, привратница, обычно выходившая ей навстречу, чтобы пожелать доброго утра, лишь глянула на нее через окошечко в двери своей квартиры на первом этаже и исчезла в темном коридоре; и жена директора реальной гимназии, которая не пропускала воскресных чаепитий у Вахов, столкнувшись в дверях с пани Магдаленой, отвернулась, будто не заметила ее; покупательницы, оживленно беседовавшие в лавке, при ее появлении сразу замолкли. Опозоренная пани Магдалена, чуть не плача, вернулась домой, угнетенная образовавшейся вокруг нее пустотой.

Ваха по-прежнему ходил в суд, возвращался в обычное время и, наскучив всем, без конца на все лады твердил, какой бездарный дурак и трус пан председатель доктор Мюнцер, как в его канцелярии опять скапливаются дела и как у начальства вытянутся лица, когда они прочтут прошение обиженного. В субботу пани Магдалена осмелилась робко заметить, что на этот раз пан Йозек вряд ли придет к воскресному обеду, на что Ваха раздраженно ответил: почему это не придет? Разве он официально не помолвлен с Ганой? Уж не думает ли Магдалена, что он привел в дом бессовестного прощелыгу?

Пан Йозек и в самом деле явился в воскресенье и даже намного раньше, чем всегда, — в одиннадцатом часу, когда Ваха с Бетушей, по обыкновению, прогуливался по берегу Хрудимки, Гана еще не настолько окрепла, чтобы выходить из дома. Чувствовала она себя неважно. Неприятности отца плохо отозвались на ее слабом здоровье, в ушах шумело, в затылке появилась слабая, но неутихающая боль, однако приход противного Йозека не только не ухудшил ее состояния, а даже как-то взбодрил ее. «Каков бы он ни был, но характер у него есть, — подумала Гана, когда пан Йозек низко, преданно поклонился ей, сжимая ее руку в своей потной ладони. — Неужели он ничего не знает о папенькиной катастрофе? Быть не может!» Ей впервые пришла в голову мысль, что, кажется, она напрасно обижала Йозека, безоговорочно осуждая его. Ее голова была забита старческими стенаниями отца и жалобами маменьки на оскорбительное поведение пани директорши, жены податного чиновника, жены управляющего, всех видных людей города, и вдруг жених явился, как всегда разодетый в пух и прах, причесанный, с кружевным платочком в карманчике, и кланяется ей как ни в чем не бывало.

Так размышляла Гана, а маменька сразу просияла. «Видно, не так уж плохи наши дела, — думала она, — что значат люди и их злословие, если пан Йозек остался нам верен?» Когда она обхаживала молодого человека, на ее щеках вновь заиграли ямочки. А что он выпьет перед обедом для аппетита? Может, отведает вишневки или рюмочку сливовицы? Пан Йозек будет так любезен, извинит мужа и Бетушу, они до сих пор на прогулке, пошли подышать свежим воздухом, но вот-вот придут. А удобно ли сидеть пану Йозеку? Может, он пересядет в кресло мужа?