Чтение онлайн

Император Цяньлун обошелся с лордом Макартни, как говорят англичане, «со всеми знаками любезности и расположения», только говорить о расширении двусторонней торговли отказался наотрез. Для наглядного показа того, что англичане могут предложить китайцам, лорд Макартни привез с собой среди прочих подарков горные пушки с лафетами и боеприпасами. Император оставил их на складе Старого летнего дворца. В своем ответе на письмо короля Георга III он тщательно пункт за пунктом отверг все предложения британского монарха. Открытие дополнительных портов для торговли он назвал делом «невозможным»; на приобретение англичанами небольшого острова у побережья Китая для проживания их купцов и хранения товаров разрешения дано не было, а открытие резиденции посла в китайской столице Пекине представлялось необсуждаемым. Лорд Макартни к тому же попросил разрешение на прибытие в Поднебесную христианских миссионеров, на что император ответил так: «Христианство – это религия народов Запада, а у нашей Небесной династии сложились свои собственные верования, дарованные нашими святыми и мудрыми монархами, которые позволяют нам организованным порядком управлять 400 миллионами подданных. Смущать умы нашего народа нет нужды… Никакого общения между китайцами и иностранцами быть не должно».

Император заявил, что его «Небесной династии в избытке хватает всего, что только можно, и в пределах нашей страны нехватки в каких-либо товарах не наблюдается», поэтому из внешнего мира им ничего не требуется. Непреклонный вывод прозвучал так: он разрешил единственный открытый из щедрых побуждений порт для иностранцев, которые не могут обходиться без китайских товаров. За такими грозными словами не стояло ни истины, ни настоящих расчетов самого императора. Таможенные поступления из Кантона составляли весомую часть государственной казны. Так, в 1790 году, то есть за три года до посольства лорда Макартни, они принесли 1,1 миллиона лянов серебром. Крупная сумма поступила в распоряжение императорского двора, годовые расходы которого составляли 600 тысяч лянов. Император Цяньлун прекрасно об этом знал, так как регулярно проверял реестры оборота денежных средств. Не мог он не знать и о последних достижениях в сфере европейской науки и техники. Такую важную вещь, как Китайский календарь, на который ориентировались руководители аграрного производства империи, совершенно определенно составили в XVII веке европейские иезуиты (прежде всего Фердинанд Вербист), а дед Цяньлуна император Канси (1661–1722) внедрил его в Китае. С тех пор среди сотрудников императорской обсерватории в Пекине всегда были европейские иезуиты, пользовавшиеся оборудованием европейского изготовления. В тот момент они работали на самого императора Цяньлуна. Даже карту Китая при Цяньлуне (а также при Канси) составили миссионеры, которые провели съемку территории его империи с помощью европейских методов.

На самом деле причиной, по которой Цяньлун категорически отверг миссию Макартни, можно назвать отсутствие у него полной уверенности в надежности своей власти в Китае, и именно поэтому он закрыл свою страну для внешнего мира. Власть императора на территории его обширной империи строилась на абсолютном и безусловном повиновении ее населения. Любое общение с иностранцами, способное нарушить такое слепое подчинение, представлялось опасным для устойчивости императорского трона. С точки зрения Цянь-луна, подданные вполне могли выйти из подчинения, если допустить их общение с иностранцами, особенно в то время, когда в широких массах уже и так проявляется непозволительное своенравие. Цинская династия, которая процветала благодаря благоприятному климату на протяжении длительных отрезков времени (приблизительно 50 лет при императоре Канси), к концу XVIII столетия вступила в фазу заката. Произошло это во многом из-за резкого увеличения численности населения, случившегося в результате внедрения в Китае высокопродуктивных культур – картофеля и кукурузы, завезенных с Американского континента. К моменту приезда лорда Макартни население Китая за полвека увеличилось в два с лишним раза и превысило 300 миллионов человек. Еще через 50 лет оно значительно превышало 400 миллионов человек. Традиционная система хозяйствования не позволяла обеспечивать пропитание столь многочисленного населения. Лорд Макартни отмечал: «Теперь не проходит даже года без восстания в какой-нибудь провинции. Понятно, что мятежи оперативно подавляют, однако частота их выглядит убедительным симптомом скрытого заболевания. Приступы ее удается снять, но болезнь не излечивается окончательно».

В сущности прогнав лорда Макартни, император Цяньлун написал обидное для короля Георга III послание, в котором пригрозил использовать силу для изгнания английских торговых судов, если те появятся у его берегов, а закончил свое письмо такими словами: «Не осуждайте меня за то, что я не прислушался к вашим уместным случаю предупреждениям!» Он вел себя как зверь, у которого шерсть поднимается на загривке при появлении запаха опасности. Политика «закрытых дверей» императора Цяньлуна основывалась на предусмотрительности и тщательных расчетах, а вовсе не была причиной его невежественного тщеславия, как часто об этом говорят.

Его преемники в лице сына и внука придерживались все той же политики «закрытых дверей», а империя между тем продолжала слабеть. И спустя полвека после провалившейся миссии лорда Макартни англичане распахнули настежь эти ворота, в качестве предлога использовав Опиумную войну 1839–1842 годов, когда состоялась первая военная схватка китайцев с представителями Запада.

Опиум производился в Британской Индии, а английские (главным образом) купцы ввозили его в Китай контрабандой. Власти в Пекине запретили ввоз, выращивание и курение опиума с 1800 года, ведь в столице прекрасно осознавали, что этот наркотик наносит громадный вред хозяйству, равно как и самому населению. Описание наркоманов современником рисует в воображении живую картину: «С обвислыми плечами, слезящимися глазами, постоянным насморком и прерывистым дыханием такие люди выглядели скорее мертвыми, чем живыми». Возникло большое опасение, что через какое-то время страна вообще может лишиться на что-либо годных солдат и тружеников, не говоря уже о серебре, служившем в Китае валютой. В марте 1839 года император Даогуан, будущий свекр Цыси, отправил в Кантон, у берегов которого стояли на якорях иностранные суда, в качестве императорского специального уполномоченного бесстрашного борца с наркотиками Линя Цзэсюя. Уполномоченный Линь приказал этим купцам выдать весь опиум, находившийся в их распоряжении, а когда его приказ не стали исполнять, оцепил войсками иностранное поселение и объявил о том, что освободит их только тогда, когда опиум, находящийся в водах Китая, сдадут властям. В конечном счете уполномоченному Линю доставили 20 183 ящика опиума общим весом больше миллиона килограммов. После этого он снял оцепление. Затем приказал уничтожить опиум за пределами Кантона; и его сначала расплавили, а потом утопили в море. Перед этим уполномоченный Линь исполнил жертвенный ритуал, посвященный богу моря, во время которого умолял его «приказать рыбам уплыть на время подальше, чтобы не отравиться».

Уполномоченный Линь Цзэсюй знал, что «во главе Англии стоит женщина, причем весьма юная, и все распоряжения исходят от нее». Он составил письмо королеве Виктории, которая находилась на троне с 1837 года, и попросил ее о сотрудничестве. «Я слышу, что в Англии опиекурение находится под категорическим запретом, – написал Линь. – Значит, англичане в курсе, какой вред наносит это зелье. Если ваши власти запрещают травить свой собственный народ, тогда они должны запретить травлю народа других стран». Император Даогуан одобрил данное письмо. Неясно, кому уполномоченный доверил его доставку адресату, но письменных свидетельств того, что королева Виктория его получила, не существует [6] .

Владельцы крупнейших торговых компаний и чиновники из торговых палат от Лондона до Глазго буквально встали на дыбы. Действия Линь Цзэсюя охарактеризовали как «конфискацию» британской собственности, а потом зазвучали призывы к развязыванию войны ради «наказания и репарации». Министр иностранных дел лорд Пальмерстон, представлявший сторонников «дипломатии канонерок», выступал за применение оружия. Когда 8 апреля 1840 года этот вопрос обсуждали в парламенте, в ту пору еще молодой член парламента и будущий премьер-министр Уильям Гладстон страстно выступил против войны: «…По своему происхождению война – еще больше несправедливое дело, она покроет нашу страну несмываемым позором. Право слово. Джентльмен напротив прошлым вечером выступил с зажигательной речью по поводу британского флага, победно развевающегося над Китаем… но сейчас под эгидой этого благородного лорда наш флаг развевается над защитниками перевозчиков постыдной контрабанды. Нет, я уверен в том, что правительство ее величества никогда из данных соображений не будет убеждать парламент в поддержке этой чудовищной по своей несправедливости войны».

Но вотум недоверия, предложенный оппозицией в лице Тори, не прошел с разницей в девять голосов – 271 к 262. И в последующие два года под прикрытием огня эскадры британских боевых кораблей 20 тысяч морских пехотинцев (в том числе 7 тысяч индийских солдат и офицеров) совершили вылазки на южное и восточное китайское побережье, захватив Кантон и Шанхай (его – ненадолго). В отсутствие канонерок и из-за слабого оснащения армии китайцы потерпели поражения, а их правительство в 1842 году заставили подписать Нанкинский договор, по условиям которого Пекину предстояло выплатить США контрибуцию в размере 21 миллиона долларов [7] .

Тем самым англичане способствовали процветанию контрабанды опиума в Китай. Поставки этого наркотика из Калькутты и Бомбея сразу же практически удвоились, а к концу десятилетия выросли в три с лишним раза – с 15 619 ящиков в 1840 году до 29 631 в 1841 году и до 47 681 в 1860 году. Смирившись с действительностью, заключавшейся в том, что их борьба с торговцами наркотиками оказалась бесполезной, китайские власти в октябре 1860 года признали торговлю опиумом занятием правомерным. В то время его называли «иностранный наркотик» (янъяо), то есть опиум неразрывно связывали с Западом. Американский миссионер-врачеватель госпожа Хедленд вспоминала: «Когда я заходила в гости в китайские дома, мне часто предлагали курительную трубку с опиумом, а когда я отказывалась от такого угощения, дамы выражали удивление и говорили, что у них сложилось такое впечатление, будто все иностранцы его курят».

Согласно Нанкинскому договору, властям Китая в дополнение к Кантону пришлось открыть для внешней торговли еще четыре порта. Эти порты, вошедшие в историю как «договорные порты», представляли собой европейские поселения, где действовало европейское, а не китайское право. Одним из них стал Шанхай. Отдельным пунктом этого договора предусматривалось «предоставление» британцам острова Гонконг для приема их судов и товаров. На опаленном солнцем, пустынном, с немногочисленными группами деревьев, торчащими в распадках холмов, Гонконге в то время изредка встречались разве что рыбацкие хижины, а иностранное поселение в Шанхае выглядело как полоска болотистой местности на границе с чьими-то полями. На этих бесплодных почвах тяжким трудом китайцев, за счет иностранных, главным образом английских, капиталовложений и под руководством тех же европейцев предстояло возвести поражающие воображение метрополии космополитов. Позже, где-то в начале ХХ века, ведущий дипломат периода правления Цыси по имени У Тинфан так написал о Гонконге: «Британское правительство из года в год тратило крупные суммы денег на его совершенствование и развитие, а благодаря мудрому руководству местной администрации каждое предприятие здесь приспособили для свободной торговли. Сейчас здесь находится процветающая британская колония… благополучие этой колонии опирается на китайцев, которые, само собой разумеется, пользуются всеми правами, предоставленными британским подданным, проживающим здесь. Я должен признать, что британское правительство в Гонконге сделало много полезного. Оно внедрило среди китайцев вполне отвечающую своему предназначению модель западной системы управления, которая… позволила произвести превращение голого острова в процветающий город. Беспристрастное применение норм права и гуманное отношение к преступникам вызывает только восхищение у местных жителей и придает им уверенности в благополучной жизни».

Из-за поражения в Опиумной войне китайцам пришлось согласиться на деятельность западных миссионеров в своей стране. До того момента на протяжении 100 с лишним лет въезд в Поднебесную им запрещался. После этой войны французы, объем торговли которых с Китаем находился на низком уровне и которых интересовало исключительно проповедование там католицизма, воспользовались победой европейского оружия и принялись со всей энергией требовать отмены данного запрета. Император Даогуан попытался противостоять таким требованиям. Но в ту пору, уже совсем сбитый с толку и подверженный колебаниям, он поддался упорным требованиям французов, передаваемым через его уполномоченного по делам европейцев Циина, рекомендовавшего пойти на уступки. Своим историческим указом от 20 февраля 1846 года император отменил запрет на деятельность христианских миссионеров. Его разрешение распространялось на договорные порты; запрет сохранялся в силе на остальной территории Китая.