Чтение онлайн

Аграрное государство, или теллурократия [11] , – дитя войны. Под её сенью вызрели его основные черты, война составляет суть его существования – причину и цель. Реализованная в виде непреходящей борьбы за власть, за доминирование, перманентное состояние войны с самим собой и с соседями – порочная печать этой социально-экономической формы. Принуждавшая своих подданных платить чрезмерные подати, участвовать в строительных работах, нести воинскую повинность, оно вступало в подспудный конфликт с взнузданным обществом, которое грозило восстанием при малейшем ослаблении «твёрдой руки» Центра. Органическое стремление к территориальному расширению, сталкивающееся с аналогичными намерениями соседних цивилизаций и кочевых народов, порождало постоянную угрозу внешнего противостояния. Тягостные метания между двумя полюсами – восстанием и завоеванием – предопределяли природу политических колебаний правителей аграрных государств, также находящихся в состоянии не заканчивающейся, хотя и келейной борьбы с собственным аппаратом.

Аристотель, современник завоевательных походов Александра Великого на Восток, писал в «Политике», что «азиаты более склонны к рабству, чем европейцы: вследствие чего они терпят, не протестуя, деспотическое правление» [12] . Впоследствии европейские мыслители – от Бодена до Монтескьё – выработали представление об азиатских цивилизациях как о «восточных деспотиях» – философия Просвещения оказалась на острие идеологической борьбы с главными противниками Европы Нового времени – Османской державой, Могольской империей, Персией. Критика режимов «сонного» Востока позволяла Монтескьё («О духе законов») косвенно нападать на поддерживавшие союзнические отношения с Блистательной Портой режим Бурбонов, который великий философ клеймил «турецкой деспотией». В то же время Вольтер и Ф. Кенэ восхищались некоторыми социальными установлениями Цинского Китая, признавая достижения его древней культуры. Но в целом анализ неевропейских социально-экономических структур был поверхностным, был обременён идеологическим балластом.

Гениальным прозрением казался вывод Ф. Бернье [13] , видевшим специфику экономического развития Востока в отсутствии чётко разработанного понятия столь привычной для западного менталитета частной собственности. К. Маркс, развивший теорию французского путешественника, громогласно возвестил европейскую общественность об открытии «ключа к восточному небу», объясняя подобную неразвитость представлений о приватном праве центральной ролью ирригации в «политической экономике» стран Востока. Такого же мнения придерживался и К. Виттфогель [14] . Но классики формационной теории в открытом ими «азиатском способе производства» не сумели узреть куда более важную черту, вытекающую из их умозаключений, – монолитную сращённость власти и собственности. Экономическая власть не генерирует политическую, но политическая способна породить колоссальные богатства.

Осевой в «восточном» обществе становится именно отношения власти, глубоко пронизывающие плоть деспотии, которая, в свою очередь, покоится на вековечном базисе насилия – неприкрытом принуждении большинства со стороны немногочисленной элиты. На внешнеполитическом уровне запрограммированность на насилие выражается в стремлении к постоянному расширению и желании имперского меньшинства утвердить владычество над большинством, проживающим в окружающих странах-«колониях». Подобные аграрные государства в совокупности образуют единую «мир-систему», которая с самого рождения тяготеет к консолидации. Рано или поздно многочисленные разнородные сообщества объединяются доминирующей силой в империю – закономерную стадию развития универсума, в котором решающее значение имеет насилие и постоянная борьба за превосходство. Империя, по определению И. Валлерстайна, автора этой концепции, есть огромное аграрное образование, взимающее подати с подчинённой периферии [15] . Имперские элиты, подчиняющиеся инстинкту завоеваний, оказываются в плену «великодержавного шовинизма», по выражению В. Ленина, или «группового нарциссизма», по терминологии Э. Фромма.

«Теллурократия», термин, выброшенный на ровную гладь академической науки непокорным течением геополитики, преданной анафеме после мировой войны, означает ориентированную на завоевания сухопутную империю. Это другая, наружная грань «аграрного государства». Её противоположность – «талассократия», внешняя грань буржуазно-демократического сообщества, – имеет своим основанием торговлю и возникший в этой питательной среде примат экономической власти. Мотор буржуазного государства – материальный интерес, являющийся более изощрённой – де-юре добровольной – формой принуждения. Именно экономический стимул, пресловутая власть капитала, «не имеющая национальности», была двигателем европейской цивилизации с XV века, играя и до этого существенную роль – а не стремление к политической власти, как и взращённое им прямое насилие. Этот фактор значителен (как показал опыт колониальных империй и мировых войн), но всё же вторичен. Поэтому европейскую «мир-систему» И. Валлерстайн выделяет из мириад других, называя её «мир-экономикой». Её отличительной чертой является не только существенная торгово-экономическая кооперация составляющих её акторов, но и многовековая децентрализованность. Характерная для остального мира воля к гегемонии путём насильственного объединения народов под эгидой одной короны парадоксально не находит здесь воплощения. Такую безоговорочную гегемонию в своём регионе – в Восточной Азии – достиг и столетиями удерживал Китай. Однако аналогичные попытки форсированной централизации, предпринятые Габсбургами, Людовиком XIV, Наполеоном, Гитлером воспринимаются в Европе как проявление деспотизма. Для его сдерживания, как и для ограничения деспотизма внутреннего, мыслители Старого Света выдвинули концепцию равновесия – но не в виде «разделения властей», а в форме «баланса сил».

Таким образом, возникает связь между внутренней сущностью и внешним экспансионистским проявлением «восточной деспотии».

Войны до неолита не имели экономического содержания: враждебное племя хорошо вооружено, а свободного пространства достаточно – это порождало структуру стимулов, при которой объективно выгоднее переместиться на новое место, не вступая в открытый конфликт. Поэтому племена редко предпринимали попытки изъять добычу силой. Благоприятные климатические условия «Долгого лета» повлекли демографическую революцию, создав угрозу голода. Революционный переход к земледелию и скотоводству обернулся радикальным ростом прибавочного продукта и отмиранием у индивидов военных навыков, необходимых для охоты. Лишённые оружия и навыков обращения с ним земледельцы оказались прикованы бременем осёдлости к своей зоне расселения: теперь индивиды предпочитали откупаться от потенциальных завоевателей, а не перемещаться на новое место. Процесс усиления власти «бигмена», происходивший одновременно с этим, рост прибавочного продукта, который общинники выделяли для его содержания, переход от меритократического избрания вождей к их наследственной ротации – вот зачатки разложения первобытной «демократии» и перехода к государству. Так происходит «первичное завоевание». Вскоре власть «бигмена» приобретает религиозный характер: в Месопотамии функции военного вождя и жреца совмещались в должности энси, которому жители городовгосударств добровольно подносили дары, чтобы задобрить богов. Именно от них в Кингире с его непредсказуемыми муссонными ветрами зависело количество урожая.

Строительство ирригационных систем, повышавших продуктивность земледелия, также стало одной из причин усиления власти вождя и его административного аппарата, ещё основанного на редистрибуции. Особенно ярко это проявилось в Китае, первый правитель которого – легендарный Юй – получил власть благодаря тому, что сумел «усмирить» непокорные воды Хуанхэ, вышедшего в результате наводнения из берегов, а также в Египте, чья «гидравлическая экономика» породила «национализированную общину», лишённую всякой самостоятельности. Налоговые системы подобного характера формируются и в других «протогосударствах»: в Ведической Индии, в Митанни, в Хеттском царстве. Эволюционно возникшие «протогосударства» представляли собой рыхлые государственные образования: чаще всего подобные политии были не гомогенной империей, а объединением полунезвисимых номов со своими религиозными культами и вождями, которые платили метрополии дань и выставляли воинские контингенты, но в прочее время пользовались почти полным суверенитетом. В частности, лишённый регулярных доходов государь вынужден был считаться с советом из воинов своего племени – народным собранием, которым было гарантировано освобождение от уплаты податей, – об этом свидетельствует история Мидии, Митанни и Хеттского царства, а также некоторых раннесредневековых европейских политий. В частности, Древнерусского государства в IX–X вв. [16] .

Кочевники, сохранившие военные навыки благодаря нераздельности кочевого скотоводства и военного дела, пользовались своим преимуществом – умением стрелять при верховой езде – для завоевания подобных беззащитных цивилизаций. Заменяя предыдущую элиту, выделившуюся из племени и связанную с ней общностью религии, племенными традициями, происхождением, кочевники смотрят на завоёванных земледельцев как на «колониальных» подданных». Они превращают добровольные пожертвования в обязательные регулярные подати, резко увеличивая их размер [17] . Происходит «вторичное завоевание», и формируется классическое аграрное государство. Первое централизованная полития была образована в результате завоевания шумерских городов-государств – Киша, Ура, Урука, Лагаша – семитскими кочевниками во главе с Саргоном Древним, «царём четырёх сторон света». Подобным образом, в результате объединения Верхнего и Нижнего Египта под властью Нармера, на IV–III тыс. до н. э. возникло древнейшее централизованное государство в долине Нила.

Аграрное государство появилось в результате завоевания и всё своё существование тяготело к нему. Появление централизованных государств с регулярным аппаратом принуждения вызывает волну политогенеза в других регионах: племена осознают, что, если не образовать собственного государства с мощным военным потенциалом, они могут стать жертвами соседних милитаризованных обществ. В частности, опыт политической централизации Египта повлиял на образование государства в Израиле. Вслед за Аккадом, через некоторое время централизованные государства возникают в Китае при династии Шан, на Крите и в хеттской Малой Азии.

Суть аграрного деспотии в колоссальном дисбалансе между интересами народа и правителей. Вычисляемый через коэффициент оптимальных условий рациональности, уровень гармонии между этими двумя константами во всех сферах – в управлении, потреблении, судопроизводстве, распространении информации – характеризуется патологическим перекосом в пользу интересов элит. Оптимальные управленческие условия правителей достигаются тогда, когда государство получает максимальный доход с минимальным административным усилием в виде строительства общественных сооружений (прежде всего, ирригационных). Оптимальные управленческие условия народа заключаются в получении максимального количества гидравлических и иных общественно полезных сооружений при минимальных налоговых издержках. Аналогично этому эта диспропорция действует и в иных областях: в потребительской – правители заинтересованы присваивать максимум национального продукта и потреблять его с наибольшим «великолепием», народ стремится получать максимум национального продукта и использовать его столь заметно, как нравится; в судебной отрасли – правители желают оказывать максимальное воздействие на формулирование и применение законов, народ же заинтересован в максимальном участии неправительственных элементов в судопроизводстве, в сфере распространения информации (т. н. «оптимальные условия гласности») правители стремятся к максимальному некритическому освещению реальных или предполагаемых успехов правительства и искусственного забвения страданий и умонастроений народа [18] .