Чтение онлайн

Тех, кого решили защищать вчера, последние двадцать лет не защищали — многие из подзащитных успели помереть в бедности, а сотни тысяч уехали с родины, чтобы работать прислугой в заморских краях. Неожиданное желание защитить разгорелось ярко. Когда столь хочется спасти, то становится безразлично, от какой именно беды — от бандеровцев, от украинских олигархов, от европейского влияния, от униатской церкви; защищают разом от всего.

Острием проблемы стал фашизм, и армейская компания стала фрагментом Великой Отечественной, но речь все же шла об ином.

Бандеровцы встали в передовые колонны евро-мятежников не случайно, они воплощают в наиболее радикальной форме намерение мятежа — отъединиться от русской судьбы. Если бы такой сценарий осуществился, геополитические интересы Отечества оказались бы ущемленными — про это написали многие; в обществе про это говорили все. Спасали не столько от конкретного фашизма — ну, сколько там этих бандеровцев? — сколько от будущих угроз. Титульная нация былого Советского Союза выразила единодушие в желании вразумить соседа — ведь он наш брат, кому, как не нам надлежит сделать внушение. В ходе борьбы с «фашизмом на Украине» соседей пренебрежительно именовали «украми» и «еврохохлами» — данные клички трудно отнести к антифашистской риторике, но дело здесь в ином, в фашизме совсем уже не гитлеровского толка. Этот фашизм новый, пришедший в мир на плечах современного неолиберализма, и он прописан не только в Украине, и не одними бандеровцами воплощен.

Идеология фашизма сделалась популярна после уничтожения коммунистической доктрины — фашизм давно признали закономерной реакцией на коммунизм. Если данное (реваншистское) соображение осуждали представители Франкфуртской школы в 70-х годах — то с тех пор оно вошло в сознание обывателей как аксиома: про это написаны труды, прежде всего труды людей либеральных — но есть и теоретики так называемой «консервативной революции» — Эрнст Нольте, Александр Дугин. Имеются социальные исследования, подчеркивающие «вторичность» (тем самым, меньшую виновность) фашизма по сравнению с коммунизмом. Гитлер и его режим — это реакция на Сталина и его режим, а, следовательно, фашизм есть реакция на коммунизм и даже фашизм менее виновен перед лицом истории.

Фашизм не то, чтобы вывели из-под суда, но вину фашизма существенно уменьшили, разделив вину на двоих (с коммунизмом), а то и на троих (учитывая фактор варварства отдельных народов). Фашизм не то чтобы оправдали, его объяснили.

Крах Советского Союза и социалистической идеологии означал реактивное торжество идей фашизма — слишком долго его поносили, чтобы не возникло реакции. В освобожденных от советской власти республиках в той или иной форме прошло признание фашизма — как этап в борьбе с российской экспансией. По Латвии регулярно проходят парады СС и лишь с недавнего времени эти парады не посещает премьер-министр страны. Борьба за национальную свободу от советского гнета — объединена с лояльным отношением к фашизму.

Удивляться фашистской риторике тех, кто избавляется от российского влияния, не приходится — но важно совсем иное: фашистская риторика вошла и в русскую культуру точно так же.

И, прежде всего, так произошло в сознании самого русского народа, той его части, которая осуждала советскую идеологию. Российские книжные магазины сегодня полны литературы, трактующей нацизм если не в героической тональности, то с пониманием миссии германских войск.

Но и это еще не все. Фашистская идеология — понятая как необходимость в борьбе с интернационалистической идеологией лицемерного коммунизма — была принята как исторический образец. История испанских интербригад показывает, что твердая националистическая идея — легко разбивает зыбкую интернационалистическую. Уроки этой победы сказались повсеместно.

Фашистская мораль — то есть, братство избранных, имперская национальная идея — начисто вытеснила все былые социалистические лозунги. В самой России (не говоря уж о бывших республиках СССР) возникли организации и движения фашистского толка. Фашистские ритуалы (или напоминающие фашистские), фашистская символика, знаки коловратов, бритые затылки, черная униформа, агрессивная национальная агитация — все это стало привычным для российского патриота.

Те, кто порицал бандеровцев в Украине и требовал введения войск для спасения русского населения, отнюдь не были интернационалистами. Русскому журналисту сказали, что в гражданской войне нет правых и виноватых, он ответил просто: главное то, что выгодно России. Это не единичный, но типичный ответ; рефреном звучала странная формулировка «в эти трудные для России дни» — так сказали тысячи телезрителей. Звучит выражение дико: казалось бы, дни — трудные для Украины, на территорию которой собираются ввести войска; но нет, в сознании русского обывателя основная трудность выпала на долю русского населения — под угрозой оказалось нечто сверхценное, то, что надо защитить вопреки любой напасти — под угрозой общая русская судьба.

Именно этим и были вызваны эмоции: спасали не конкретных людей от конкретных бандеровцев, каковые мгновенно растаяли аки дым, но спасали от покушения на единство русского народа. Если бы спасали конкретных людей, тогда бы требовался десант в эпицентр событий; но спасали народ в целом, спасали сознание народа, его историческую миссию и судьбу. Именно это нашло отклик в сердцах. То была не рядовая операция по обезвреживанию бандитов — но нечто судьбоносное — и это почувствовали все телезрители.

Реакции зрительного зала были соответствующие «в эти дни я сделал выбор — я русский, и это навсегда», «отечество в беде», и так далее; иным эмоции покажутся преувеличенными, наигранными — ну стоит ли тратить столько страсти из-за сотни бандитов? Даже зловещий Сашок Белый, который мог бы добраться до атомной электростанции, не кажется поводом для демонстрации армады: злодея можно обуздать меньшими средствами. Но речь не о бандитах. И речь даже не о соплеменниках. До тех пор, пока миллионы соотечественников прозябали в Украине в пределах безвизовой доступности, их судьба никого не беспокоила. Когда возникла угроза раскола — тогда настали «трудные дни». И это понятно. Можно определить это настроение как ответственность за общую русскую судьбу. Ответственность выражают агрессивно — что делать? Спонтанная агрессия доминировала вчера у телеэкранов.

Началось это давно, сразу после падения Советской власти. В первые годы т. н. «гласности» стал издаваться журнал «Элементы» (издатель А. Дугин), в котором фашизм трактовался как идеология борьбы с атлантизмом, как идеология Евразии, необходимая России. Российские философы-евразийцы (наиболее радикален Ильин, но и Данилевский весьма напористый философ) сделались крайне важны для осознания исторической миссии народа. У философа Ильина можно отыскать такие цитаты, которые послужат руководству к действию — и на пепелище идеологии, когда опереться было не на что, оперлись на евразийство. Евразийцы (правильнее называть их идеологами, это не категориальная философия в германском понимании, скорее учение жизни) смыкаются в восприятии с идеологами наподобие ван дер Брука или Юлиуса Эволы, с идеологами т. н. Консервативной революции, Третьего пути. Идеология европейских «цивилизованных» фашистов подавалась в журнале «Элементы» как выгодный России рецепт бытия, в нем же печатались малоизвестные и интригующие беседы Гитлера, провокационные высказывания Розанова и т. д.

И этот журнал был далеко не единственным — но показательным чтением, наряду с мистикой Мамлеева, Рене Генона, романтикой Селина и Эзры Паунда. Модным писателем стал Эрнст Юнгер, модным стало быть «немного фашистом». Для борьбы с американской экспансией и «атлантической державой» — фашизм выбирался как действенное оружие, — как прикажете восстановить разрушенную империю? Фразеология газеты «Завтра», не скрывавшая «имперскости» мало чем отличается от традиционной фашистской, но, так сказать, в «хорошем смысле» — ведь никто не зовет к геноциду — зовут лишь к единству и победе над захватчиком.

Поскольку интернационала трудящихся больше нет, формой общего сопротивления становится единство в нации, единство в судьбе народа. Так возникла партия «национал-большевиков» (а тот, кто захочет найти отличия в идеологии национал-большевиков и национал-социалистов, пусть пишет диссертацию). От уродливых и быстро забытых моделей фашизма (партия Баркашова и общество Память) перешли к более солидным — и более романтическим — конструкциям. Помимо прочего, возник особый, популярный в авангардных кругах гламурный фашизм — эту версию представляет писатель Лимонов и его последователи, ряд художников имперцев, в том числе и те, кто считает себя «левыми» — хотя исповедует имперскую доктрину.