Чтение онлайн

Между тем, осознание того, что «правды нет и выше» должно было научить сомневаться в любой догме в принципе. Вчера отказались от коммунистической догмы, сегодня от демократической, но завтра потребуется отказаться от патриотической догмы — в этом и состоит урок «зиновьевского» сознания. Увидеть лишь половину урока (отказался от коммунизма, а потом передумал и отказался от западной демократии) это значит — не понять, о чем идет речь. Отказываться следует от всего, что противно разуму и гуманизму, от всего, что унижает достоинство другого, от всего, что угнетает человека. И если позавчера это был коммунизм, вчера неолиберализм, а сегодня — патриотизм, то следует последовательно выступать против любой догмы.

Зиновьев так делал всегда, он всегда шел поперек движения толпы, пошел бы и сегодня. То, что его именем клянутся имперцы — неприятно; но трагедии я здесь не вижу. Подобные аберрации неизбежны; так франкисты присвоили себе имя Мигеле Унамуно, испанского философа; затем Уномуно впал в немилость; к сожалению, сам Зиновьев не может отказаться от вульгарной интерпретации — стало быть, за него это сделает время.

Он был другой. Однажды мы гуляли по окраинам Мюнхена и говорили об омещанивании коммунистической идеи, о той мелкобуржуазной морали, что растлила общество. Мы сошлись на том, что развал уже гнилого, но все еще живого социалистического пространства начался с буржуазного движения «Солидарность», имитровавшего борьбу пролетариата. Мы над этой ситуацией иронизировали. Потом я спросил: «Скажите, а если бы тогда Россия ввела танки в Польшу, что бы вы делали?» Зиновьев посмотрел на меня — был у него такой круглоглазый взгляд, удивленный в непонимании собеседником очевидного: «Как это — что бы я делал? Сражался бы в рядах польских повстанцев. Разумеется».

Реакцию Зиновьева на имперские амбиции России угадать несложно; эти простые вещи в отношении Зиновьева и Топорова надо понимать как дважды два.

Вы также спросили про антисемитизм, присущий имперской идеологии и антиеврейские настроения Топорова. Ответ прост: Топоров боялся профанировать еврейство — местечковой моралью.

Топоров был стопроцентный еврей, щепетильный и гордый человек — местечковость он презирал. Он считал, что принимая культуру страны, следует разделить буквально все, что творится со страной и не иметь отдельного, мелкого, мещанского счета; в этом, полагал он, состоит долг еврея по отношению к России. Впрочем, он бы весьма удивился, оказавшись в антисемитском окружении; а это, боюсь, неизбежно в ходе имперского развития. Во время наших разговоров мы касались и этого пункта — причем не раз. Он видел главную опасность в подмене общей морали — моралью корпоративной. Это и впрямь серьезная, фундаментальная опасность. И я его опасения и неприязнь к гламурной оппозиции вполне разделял. То, что общая социальная гражданская мораль — будет столь унижена, что найдет себе выход в националистической, имперской идеологии — этого предвидеть не мог никто. То есть, хрестоматийно это было понятно; я и сам про это именно писал десятки раз. Но увидеть как это происходит, стать свидетелем стремительного процесса деградации сознания — этого не ждал никто.

Вы вспомнили о книге фон Клейста «Битва Арминия». Это характерный пример; я рад, что мы вместе с ним сделали эту книгу — это был памятник дуржбе. Сама книга поразительно созвучна событиям: это рассказ про сопротивление германцев римскому (цивилизованному) игу. Книгу эту, надо сказать в Германии не поощряют, поскольку ей вдохновлялся Гитлер. Некогда Клейст написал драму в знак протеста против вторжения Наполеона в германские княжества, а Гитлер использовал драму во время анти-английской и анти-американской кампаний. И вот Топорову эта драма напомнила ситуацию в России: сопротивление коренного населения — бессердечным ценностям так называемой цивилизации. Это злая, беспощадная пьеса.

Переводя пьесу (а книга описывает резню в Тевтобургском лесу), Топоров заставил германцев кричать «Хайль!», чего в оригинале вовсе нет. То есть, переводчик увидел, и в переводе это показал, как национальный протест — естественным образом перетекает в фашизм. И Топорова это уже тогда насторожило.

Знаете ли, делать из Топорова русского националиста — занятие смехотворное: Топоров — нонконформист во всем, в каждой детали своего бытия, а национализм это, по сути, конформизм. Романтическая фаза национализма проходит стремительно. Мы говорили с Топоровым о том, что от карбонария до чернорубашечника — всего один шаг. Не сопротивляться насилию над нацией — невозможно; принять унгетение — невозможно; отказаться от культурной идентичности — невозможно, но сопротивление почти неизбежно выводит к формуле фашизма.

Сегодня этот шаг от карбонария до чернорубашечника многими пройден.

Позорная война с Украиной, имитация схватки с фашизмом в обычной братоубийственной имперской колониальной войне — это стало поворотным пунктом в истории распадающейся, угнетенной России. Потребовалось найти еще более униженную, еще более зависимую нацию, нежели своя собственная, и покарать ее — в ее лице отомстить за свои неудачи, за свое бессилие. Эту братоубийственную резню назвали «русской весной». На битву Арминия не похоже нисколько.

Что касается Вадима Левенталя, петербургского писателя, разрешите ответить подробно — я считаю Левенталя своим другом и мне было бы странно оставить без ответа несправедливые слова, сказанные в его адрес. Вадим — гордый независимый человек, по определению не способный написать «лизоблюдскую» статью; напротив. Весь пафос учительства Топорова (если можно назвать отношения Топорова с молодежью этим словом) состоял в том, чтобы привить человеку независимость мышления; умение не петь в хоре — даже (и особенно в том случае) если это хор либеральный. Топорова (да и любого думающего человека) часто посещала мысль о том, что «свободолюбивый хор» — это смысловое противоречие, перформативная контрадикция. Свободные люди в хоре не поют; специфическое коллективное фрондерство, умение всем вместе думать одинаковую свободную мысль — это смешило Топорова. Он органически не переносил подделок; был брезглив. Репутацию свободомысла завоевать ничего не стоило, да и стоила эта репутация недорого.

Я знаю Вадима как благородного человека и полагаю, что Вадим — как и некоторые иные люди, раздраженные десятилетиями культурного компрадорства — выступает против культурных шаблонов; это его полное право. Шаблоном последних десятилетий было культурное компрадорство, угодничество перед идеалами чужих стран. Иное дело, что отрицая угодничество — было бы странно полюбить в собственной стране агрессивность и варварство.

Иное дело, что в последнее время возникла плеяда молодых литераторов — патриотов со смещенными моральными критериями; их пассионарность мне представляется вульгарной. Но это лишь мое мнение, возможно, читателям такое и нравится. Молодые патриоты, романтические пассионарии — это и амбициозно, и пусто; но общество оказалось между Сциллой и Харибдой: выбрать трудно.

Пустота не могла не привести к агрессивности, но разве это сегодня лишь стало понятным? Еще раз скажу, не боясь повторяться: мы получили сегодня патриотизм столь же фальшивый, антигуманный и дрянной — сколь фальшива и дрянна была недавняя так называемая демократия. Это оборотная сторона медали: и мало того, добрая половина сегодняшних патриотов была выпестована либералами; да и сейчас, неужели вы думаете, что они поссорились друг с другом?

Либерал и патриот остаются добрыми приятелями по общим рыночным литературным гешефтам. Обратите внимание, какая из-за этой нравственной сумятицы — возникла сумятица идей: боевики в Донецке будто бы строят социализм, сумасшедшие активисты — «историки» сравнивают боевиков с испанскими республиканцами 1936 года, вооруженные люди называют себя интер-бригадовцами; квази-социалистические бригады сражаются за воцарение Российской империи. Вы имперский социализм представить можете? Лидеры называют геополитические интересы России и русскую империи главной целью. Геополитический социализм бывает? Борются с украинскими олигархами, в то время как в России уже откровенно говорят о крепостничестве, как о скрепе общества. И такая дикая смысловая каша в голове у большинства.

Говорят пылко и глупо о весне нации, о пассионарности. И каждой строчкой оправдывают убийства — ведь цель войны возвышенна. Вы обратили внимание на то, как изменилось в обществе отношение к Первой мировой войне? Прежде эту войну (в традиции социалистической) считали империалистической бойней, но сейчас — героическим подвигом русского народа; президент сказал о том, что победу у русского народа вырвали, благодаря предательству (большевиков). И это славословие империалистической бойне идет рука об руку с мелодекламацией об интербригадах. Все это пишут и говорят люди, которые считаются историками, писателями, социологами.

А то, что газеты, в которых печатаются радетели весны, стали рупором евразийства, рупором геополитики — стремительно сделались этакими «Фолькишер беобахтер», так это нормально; трансформации печатных изданий совершаются быстро. Писателей не жалко; жалко читателей. Русская литература должна будет найти ответ на дегуманизацию общества; национализм этого ответа не даст, империя и «русский мир» тем более.

Специфическая российская проблема звучит так. Россия — своими размерами и устройством своей сырьевой экономики приговорена быть империей; Россия выживает только как империя. Противоположной (и тоже сугубо российской) концепцией является феодальная усобица, раздел на уделы, на улусы чингизидов. Такой опыт у России тоже есть — страна была раздроблена на княжества в до-московский период; страна распалась на автономии во время Гражданской войны; страна тяготела к этому сценарию в 90-е годы; легко прогнозировать, что дробление на улусы приведет к локальным войнам, тем паче что своего производства в большинстве улусов не будет. При разделе Советского Союза пропали миллионы людей, провалившихся меж границ и убитых на гражданских войнах; при разделе России на улусы будет еще хуже, поскольку делить уже практически нечего — есть просто неурожайные земли, есть земли с разрушенным производством. Поэтому сберечь целостность страны — в какой-то мере вопрос выживания народа; нельзя сказать, что сегодняшняя тоска по империи возникла на пустом месте. Но, желая спасти народ от будущего развала, людей убивают сегодня — лишая пенсий, посылая на войну, закрывая больницы. Крепостничество — не способ борьбы с колониализмом; но ничего иного предложить в качестве оружия против колониализма не сумели. А как с крепостничеством и национализмом бороться, на это и вовсе нет ответа.