Чтение онлайн

Уже была одна тайная встреча, во время которой стороны почувствовали такое родство душ, что Николай готов был хоть завтра взорвать кого-либо! Да того же Боголепова, министра просвещения! Отдать лучших сынов России рядовыми в армию — до такой низости не додумался никто из известных миру мерзавцев, включая царя Ирода, Иуду Искариота, Нерона и Чингис–хана. Жить Боголепову оставалось недолго. Дело было за малым — за динамитом.

И тут Азеф понял, что сам Лелявский телефона не выдумает. Что ему нужен профессионал, который уже что-то делал и пробовал. Такие профессионалы ему были известны. И известен способ связи с неким Викентьевым. Этот способ и был передан при прощании на Николаевском вокзале.

Купе первого класса оказалось приятно полупустым. Напротив Николая сверкала большими глазками знакомая курсистка, тоже возвращавшаяся в столицу. По ней было видно, что она не прочь вновь прослушать полный курс лекций по уничтожению плохих людей при помощи хорошего динамита. Бутылка дядиного хереса заманчиво отягощала баул. Путешествие из Москвы в Петербург обещало быть интересным.

* * *

Допрос Певзнера шел как по маслу до тех пор, пока не всплыли семь фунтов морфия. Певзнер, запасшийся словами на три допроса, попытался было все свалить на забывчивость провизора. И это была бы правильная тактика, если бы он знал о смерти бедолаги. Но поскольку Путиловский о судьбе провизора смолчал, то Певзнеру пришлось выкручиваться:

— Да–да, теперь припоминаю. Семь фунтов морфия в порошке, очень высокой очистки. Но ведь это лекарство, рекомендуемое при расстройствах нервной системы. Профессора Кильчевский, Карлов, Баумгартен… спросите кого угодно!

— Семь фунтов — это дорого?

— Семь фунтов — это прилично. Когда они есть. А когда их нет — таки их нет! И это дешево!

— Сколько это золотом?

— Не знаю, не знаю… Тысячи три. Может, четыре.

— Сейф мог быть взорван из-за морфия?

— Конечно, конечно!

Певзнер успокаивал себя: за что его могут привлечь? За беспошлинный ввоз лекарства? Так это надо еще доказать. Певзнер чист как младенец!

— Вот у меня список ваших сотрудников за последние три года. — Путиловский положил перед аптекарем бумагу, и тот полез за очками. — Кто из этих людей мог затаить на вас злобу?

— Злобу на меня? Где я и где та злоба? — возмутился Певзнер. — Вы что? Да они меня отцом родным называют! Разве Певзнер злой человек?

Путиловского разобрал смех.

— Исидор Вениаминович, вы не злой, вы невозможный! Речь не о вас. Вы увольняли кого-либо за порочащие поступки?

— Было дело. А вы думаете… — Тут Певзнер прозрел: — А–а-а! Кто-то мне мстит! Боже мой, есть же мерзавцы!

— Кого вы увольняли со скандалом?

— А что вы называете скандалом?

— Исидор Вениаминович! Помилуйте…

— Извините… Вот этих двух, — и Певзнер отчеркнул две фамилии.

— Гершуни Григорий, Викентьев Алексей. Пожалуйста, поподробнее об этих случаях.

— Вы хотите очень подробно или просто подробно?

Путиловский подумал и ответил:

— Пожалуй, просто подробно.

— Тогда слушайте. Гриша Гершуни был очень хороший еврейский мальчик, бойкий, любознательный, добрый, ласковый, честный — копейки не украдет! Если что ему поручишь — разобьется в лепешку, но выполнит все до мелочей. Дал бы мне Бог такого сына, я был бы на седьмом небе от счастья! Чистое золото! Я даже думал: если все будет хорошо, то у моей Ребекки уже есть один жених! Тем более, что она ему нравилась — я же знаю молодых людей, я сам был молодой! И он тоже нравился моей Двойре.

— Вы сказали — Ребекке.

— При чем тут Ребекка? Кто ее будет спрашивать в таком важном деле, как замужество? Я говорю вам — Двойра, так это моя жена. Итак, Гриша понравился Двойре. Я тоже когда-то понравился Двойре. А ей что нравится — так подавай. Но это было давно. Вот вы бы тоже понравились Двойре.

— Спасибо.

— Пожалуйста. У Двойры есть вкус. Так вот, в Грише все было хорошо, кроме одного: он не слушал старших. То, что он не ходил в синагогу и не читал Тору, так это не беда. Не все умеют читать. Но слушать старших должны уметь все. Вот вы умеете слушать, а Гриша не умел.

— Не умел или не хотел?

— У вас еврейская голова! В роду, не дай Бог, не было ли евреев?

— Вроде бы нет.

Путиловский не стал вносить это в протокол.

— Бывает. Так вот, Гриша не умел и, значит, не хотел. Люди никогда не хотят делать то, чего они не умеют делать!

А вот это Путиловский занес в протокол — так, для памяти. Тем временем Певзнер продолжал:

— И вот Гриша стал учить всех, включая Иосифа…

— Иосиф — ваш сын?

— Да! Но только вы его никуда не пишите! Мальчик тут ни при чем! Гриша стал всех учить, что богатые у бедных отобрали все деньги! Вы только послушайте: богатые, у которых денег куры не клюют! забрали все деньги у бедных, у которых денег никогда не было! Ну, как вам это понравится?

Действительно, Путиловскому это не нравилось. Маркса он читал, но взглядов его не разделял совершенно.

— И когда я его спросил, что мне делать со своими деньгами — оставлять детям или все раздать голодранцам, этот шлемазл говорит: «Надо отдавать! А не то мы все возьмем силой!». «Попробуй», сказал я ему и показал на дверь. Ребекка так плакала, так плакала. Но Двойра сказала: «Молодец!»

Путиловский написал на листке: «Гершуни» и поставил восклицательный знак. Это уже дело Охранного отделения.

— А Викентьев?

— Ха! Тут дело было швах с самого начала! Он начал воровать у меня по мелочам с первого дня. Воровал спирт, марганцовку, желатин, селитру, касторку… воровал все, что видел. Я его заподозрил, но госпожа Максимовская к нему неровно дышала и уговорила меня подождать! Мальчик химик, ему интересно. Что, спросил я ее, воровать ему у меня интересно? Нет, говорит она, он опыты делает. Что да, то да — химик он от Бога. Все мог с первого раза. Но и вор он был от Бога. Господи, прости меня, грешного! Когда он украл весь мой нитроглицерин…

— Что-что? — не успел записать Путиловский.

— Нитроглицерин. Это сердечное. Мои нервы не выдержали, я посоветовался с Двойрой, и та сказала «Ша!». А если моя Двойра скажет «Ша!», так я вам не позавидую. И я его уволил без выходного. Что было, что было! Такой базар! Хорошо, околоточный зашел погреться. «Вы, — кричит, — не подозреваете, чем все это для вас обернется! У меня связи!» У меня тоже связи — я так ему сказал, показал на околоточного, а потом на дверь.

— И все?

— Что все?