Чтение онлайн

— Заметь, тебя не взяли даже на рождественский бал, куда берут почти всех институток. Почему ты думаешь, что Императрица даст тебе свой вензель?

— Ты хочешь сказать, что я не подхожу им? — неуверенно выдавила я. С каждой секундой я чувствовала себя рядом с ней все более и более слабой и беззащитной. Будто бы смертный раб говорит с господом богом на великом суде.

— Да, Анна, — с удивлением я отметила, что она знает, как меня зовут. — Они берут тех, кто достиг огромных высот в каком-то искусстве или очень и очень хорош во всех. Так что если у тебя нет дяди великого канцлера или камергера, думаю, тебе лучше искать альтернативы, — ее слова произвели на меня тот же эффект, что и разговор с Жуковской пару дней назад.

Неужели я и в самом деле не была настолько хороша, насколько предполагала? Возможно, даже не столь талантлива, способна и дисциплинирована, чтобы стать фрейлиной. Неприятная правда начала медленно доходить до моего сознания. И это было очень неприятно. Афанасия молчала, дав мне время осознать собственные заблуждения, но уже спустя пару минут я вновь заговорила. На этот раз значительно поубавив гонор:

— И что же мне делать?! Быть фрейлиной — это единственная моя мечта!

На мой вопрос Афанасия усмехнулась, а затем, подумав несколько секунд, произнесла:

— Ты знаешь, я слышала одну такую чудесную фразу: если хочешь чего-то добиться, лучше всего молчать и улыбаться. Да и вообще, люди, которые много болтают — заканчивают на виселице.

— И что? Молчание поможет мне исправить текущее положение? — возмутилась я из-за абсурдного, на мой взгляд, ответа.

— Нет, текущее положение тебе поможет исправить усердная работа, а вот на будущее мой совет тебе пригодится, — девушка слегка улыбнулась и, явно намереваясь закончить разговор, отвернулась к своей книге. Но я была слишком возбуждена, чтобы отпустить ее так просто.

— Как ты думаешь, у меня есть шанс?

— Да, — произнесла она, задумчиво проводя рукой по странице, явно считая, что наш разговор исчерпал себя.

Девушка явно плохо знала меня, ведь в следующую секунду, когда на меня снизошло озарение и я сумела признать собственные заблуждения, мне вновь понадобились ее советы

Я бросилась к ней на встречу, пища от радости, и только внезапно всплывшие в памяти правила этикета, остановила меня от объятий, в которых я хотела задушить свою новую знакомую.

— Фаня! Спасибо тебе огромное! Ты вселила в меня надежду!

Она покосилась на меня, как на не совсем здоровую, кроме того всем своим видом намекая, что мне следовало бы ее дослушать.

— Только ты должна понимать, что происходящее во дворце и то, к чему тебя готовят здесь — это две поразительно разные вещи. И твой успех там нисколько не будет зависеть от того, насколько ты старательна и прилежна.

Но я уже не слышала девушку, и из всего сказанного в голове запечатлелось лишь одно: у меня был шанс стать фрейлиной и Афанасия, одна из лучших учениц Института, верила в меня.

Я знала Афанасию один вечер, и у меня совершенно не было оснований безоговорочно доверять ее советам. Но она была как никто убедительна. Все, о чем она говорила было просто, логично и понятно. Все было сказано без прикрас и фальши. Это пробуждало во мне чувство уважения к этой девушке.

Я не любила просить о помощи, тем более у малознакомых людей, но разговор с Афанасией стал для меня настоящим прорывом. Да и, к тому же, она все равно в какой-то мере была для меня авторитетом, поэтому я рискнула спросить:

— У меня не очень хорошо с французским, если я буду просить тебя о помощи, ты не откажешь мне? — я чувствовала себя очень неловко. Еще пару минут назад я ощущала себя центром вселенной, а теперь осознала, что я даже не на периферии. — Пожалуйста, это очень важно для меня. Я знаю, что, наверное, это навязчиво с моей стороны, но мне правда нужна твоя помощь.

— Только с французским ли? — поинтересовалась Фаня с ухмылкой, а затем, кивнув в сторону исписанных листов, раскиданных по столу, продолжила, — судя по всему, с английским тоже так себе.

Я виновато пожала плечами. Возможно, в тот момент девушка надеялась, что мой энтузиазм продлиться не больше, чем пару дней. И тогда, я бы отстала от нее со своими призрачными мечтами. А может, мое раскаяние произвело на нее впечатление, потому что голос всеобщей любимицы Института заметно смягчился, а потом я услышала:

— Давай, я посмотрю, что там у тебя не получается.

***

С этого момента в моей институтской жизни начался новый этап. Жуковская, Афанасия, пропущенный бал и презрительные взгляды воспитанниц теперь не злили меня, а наоборот, напоминали о том, кем я должна стать. И с этими мыслями я взялась за работу так усердно, как стоило начинать с самого первого дня.

Страшно было от мысли, что мне не хватит времени, чтобы наверстать все упущенное за эти годы. Однако другой возможности добиться успеха я не видела.

Естественно, мне приходилось работать гораздо старательнее, чем большинству институток. Многие вещи не давались мне также легко как некоторым, например, Бетти. Милой на личико, и достаточно пухленькой девочке, которая была любимицей преподавателей, обладала феноменальной памятью, и с любого урока иностранного языка выходила уже готовой к следующему. Мне же приходилось пробираться по ночам в библиотеку и сидеть там до утра, через силу запоминая то, что кому-то удавалось поймать на лету. Так я подтянула английский.

С французским было сложнее, но с этим мне помогала Фаня. После нашего разговора в библиотеке я только и делала, что бегала за ней, упрашивая помочь с языками. Иногда было ощущение, что меня стало слишком много в ее жизни, и за излишнюю навязчивость становилось стыдно. Однако Фаня никогда не отказывала мне.

Постепенно, из средней ученицы я превратилась в институтку чуть выше среднего. Позже и это перестало меня удовлетворять. Было все сложнее и сложнее обгонять своих соперниц и справляться с тем, что раньше казалось невозможным, но каким же нереальным мне казался тот миг, когда, я узнала, что в Институте появились девушки, для которых и я стала музой.

С Фаней мы, как и прежде, проводили очень много времени вместе. И пока мои сверстницы коротали длинные зимние вечера в гостиной, играя в бирюльки, мы с подругой сидели на мраморных ступеньках главной лестницы и я, все ещё на очень неуверенном и ломаном французском, пыталась пересказать ей историю своей жизни. Потом я переходила на английский, и всё начиналось сначала.

После занятий, когда голова уже совсем распухала от переизбытка информации, но расходиться еще не хотелось, мы просили у госпожи Жуковской ключ от кабинета английского (она безоговорочно доверяла Фане, поэтому без вопросов отдавала ей ключ) и сидели там чуть ли не до утра, беседуя обо всем на свете.