Чтение онлайн

Комендант задушевно изрёк:

— Вероятно, мои обязанности могут показаться однообразными, а то и разлагающими, но поверьте, штурмбанфюрер, меня моя работа многому научила. Да-да. Например, я научился ценить красоту. Всё-таки по натуре я романтик. Из меня так и не вышло сухого педанта, который относился бы к заключённым как к двуногому скоту. Разумеется, я не говорю о еврейках или цыганках — это не люди. Я имею в виду представительниц арийской расы, испорченных влиянием жидовских идей. Таких женщин мне искренне жаль. Среди них попадаются настоящие красавицы… Иногда мы даём таким некоторые привилегии, если они ведут себя хорошо. К слову, обратите внимание: настоящая боттичеллиевская красота.

Зурен указал стеком на одну из девушек, и та поспешно вскочила. Ей было не больше семнадцати лет; светлые вьющиеся волосы и плавные черты лица, легко тронутые розовым веки и небольшой нежный рот — она и вправду необыкновенно походила на вечно юных мадонн итальянского живописца. Должно быть, ещё недавно это была застенчивая домашняя девочка, любимица семьи.

Штернберг протянул руку (девушка вздрогнула) и коснулся ворота её робы — ему нужен был тактильный контакт для психометрического анализа: одежда хранила на себе отпечаток недавних переживаний узницы. Он прочёл лишь то, как два офицера охраны вчера вечером развлекались с этой несчастной — недаром её так колотит от одной только близости его руки.

По знаку стоявшей поодаль надзирательницы девушка, не сводя с него пустого взгляда, стала медленно стягивать с плеч одежду.

— Если вы пожелаете в полной мере отдать дань этой красоте, — вклинился в сознание многообещающе-медовый голос коменданта, — я могу хоть сейчас проводить вас в более уютное место. Желание гостя для нас закон, — гнусно схохмил Зурен и заискивающе улыбнулся.

Штернберг обернулся к нему, постукивая тростью по раскрытой ладони. Трость была прочная, тяжёлая, у неё было массивное позолоченное навершие в виде крылатого солнечного диска.

— Откровенно говоря, на меня не производят впечатления эти мощи, вы слишком плохо кормите своих воспитанниц. К тому же мне неохота иметь дело с девицами, которые прошли через всю вашу трипперную солдатню. Я брезглив и не нахожу большим удовольствием продолжительное лечение от какой-нибудь заразы…

Комендант следил за тростью, словно за маятником.

— Кроме того, я предпочитаю политически образованных, неукоснительно следующих линии партии и преданных фюреру арийских девственниц. Белокурых, пышнотелых, ухоженных. Музыкальных. И чтобы всю лирику Гёте знали наизусть. Яснее ясного, у вас здесь таких не сыскать.

«Господи, да что я несу, — одёрнул он себя, — любезнейший герр Зурен мне же сейчас и таких наверняка где-нибудь откопает».

Комендант благожелательно улыбнулся.

— Я вас понял, штурмбанфюрер. Я восхищаюсь вашими вкусами… Простите за нескромный вопрос, а в постели вы с ними тоже о линии партии беседуете?

— Да, — гордо объявил Штернберг.

Комендант выразительно шевельнул бровями и подумал, что на своём веку видал много извращенцев, да и сам он, Бог свидетель, далеко не ангел, но такогоизвращенца, пожалуй, видит впервые.

— В Фюрстенберге есть элитный дом свиданий, снабжаемый нашим предприятием…

Как только эсэсовцы отошли, надзирательница принялась хлестать девушку по груди — за то, что та не произвела должного впечатления на господина офицера, — гневно при этом шипя: «Ты что, не умеешь улыбаться, дура?»

— …рекомендую посетить. Там есть девочки на самые взыскательные вкусы. А по поводу девственниц я могу обратиться к оберштурмфюреру Ланге, он руководит сортировкой заключённых…

— На первое место я ставлю поручение рейхсфюрера, а всё остальное — на десятое, если не на сотое, вы запомнили? У вас тут всю охрану вырежут, господа, пока вы вашу плоть тешите, которая для вас, похоже, и является истинным главнокомандующим. Учтите, я не премину довести данное обстоятельство до сведения рейхсфюрера.

— О, разумеется, работа прежде всего, — залебезил Зурен. — Если необходимо, мы посетим другие бараки и ещё производственные цеха, а затем я покажу медицинский блок. Там под руководством профессора Гебхардта проводятся уникальные эксперименты, которые вас как учёного наверняка смогут заинтересовать.

— Я не имею никакого отношения к медицине, — попытался вывернуться Штернберг, не без оснований подозревая, что последняя часть «экскурсии» может вывести его из строя.

— Но ведь вы, кажется, практикуете целительство?

«Все справки обо мне навёл, сволочь».

— Да, верно. Если ваши эксперименты имеют к этому какое-то отношение…

— О, несомненно!

— Что ж, отлично. Но сперва я должен убедиться, что узники действительно не располагают возможностью проводить в бараках ритуалы.

— Да, конечно, конечно…

Только они вышли на улицу, как стали свидетелями одной примечательной сцены, повидимому, здесь очень будничной, поскольку даже гестаповцы из комиссии не обратили на неё никакого внимания. У стены барака напротив собрались человек пять охранников, и они жестоко избивали ногами и прикладами винтовок катавшуюся по земле женщину.

— А это у вас ещё что такое? — хрипло спросил Штернберг у сопровождающих. — Это у ваших парней вместо утренней пробежки, да?

Лагерфюрер хохотнул и пояснил:

— Это наши специалисты по абортам, в основном для жидовок. Некоторых жидовок сюда уже заряженными привозят, вот наши солдаты их и разряжают, покуда эти сучки не разродились жидятами. Иногда это делают штыками…

Комендант насупился, и лагерфюрер не стал развивать тему. Штернберг стащил с носа очки и принялся яростно полировать стёкла платком, казалось, с головой уйдя в это занятие, — и потому не видел, как подол женщины окрасился кровью, но от страшных криков у него заледенела спина и зашевелились волосы на макушке. Именно в это мгновение какая-то онемевшая часть сознания — та, что должна была, как казалось, вовсе остаться за воротами концлагеря, — на четвереньках заползла в самое глубокое бомбоубежище и забилась в Дальний угол, заткнув уши и зажмурив глаза — благодаря чему долговязый эсэсовец из «Аненэрбе» ещё долго ходил по лагерю, донимая вспотевшего от услужливости коменданта придирками и, к неудовольствию последнего, посетил слишком многие бараки и производственные цеха.

В некоторых бараках обнаружились портативные виселицы, вызывавшие даже ностальгическое умиротворение своим незатейливым видом по сравнению с маниакально-сложной конструкцией, скомбинированной из нескольких старых велосипедов, — а находился этот шедевр механики, залитый кровью, не где-нибудь, а в солдатской столовой, чтоб рядовым за поглощением пищи было на что поглядеть, и некоторые выразительные детали механизма позволяли догадываться, к какому роду относилось зрелище. У входа в казарму охраны стоял столб с крючьями, к которым были привязаны вверх ногами две голые женщины. На их телах алели бесчисленные перекрещивающиеся следы от ударов плетью. Сложно было сказать, живы ли они ещё. У забора за производственными цехами, неподалёку от мертвецких, имелся широкий навес, под ним в землю было врыто несколько длинных, в человеческий рост, заострённых кольев, а рядом была установлена лебёдка с протянутым через балку канатом, на конце которого болтались наручники. Комендант и словом не обмолвился о назначении этого хозяйства, сделал вид, что вообще не заметил, а Штернберг не стал спрашивать, потому что и так всё было ясно. Колья были чёрными от частого применения. А в цехах опрятно одетые женщины что-то шили и при появлении господ офицеров почтительно вставали с мест, напрочь переставая думать о чём бы то ни было, — Штернберг впервые видел, чтобы человеческие существа вовсе не думали. В каждом цехе было специальное помещение для порки, со станком для растягивания, — всё законно, объявил комендант, порка женщин-заключённых разрешена лично Гиммлером, — но Штернберг (вернее, какая-то его обезличенная ипостась) всё равно принялся вяло соображать, удастся ли привлечь Зурена и его кодлу к суду за садизм — прецеденты, хоть и немногочисленные, бывали, ибо рейхсфюрер постановил, что «истреблять врагов» нужно «прилично» и «по-деловому», блюдя эсэсовское достоинство, но тот же рейхсфюрер указывал, что «политические мотивы» и «наведение порядка» оправдывают всё, а изобретательных карателей не раз называл увлекающимися, но полезными чудаками, поэтому мысль вскоре попала в полный штиль и, булькнув, бесславно затонула в океане абсурда.