Имя - Война
Шрифт:
— Дурка, — бросил, но больше глаза о девушку не мозолил.
Николай карту наконец нашел, развернул, рассматривая, и губы поджал: до ближайшего населенного пункта киселя хлебать и хлебать. И дилемма — Пинск или Барановичи? Отряд на развилке в аккурат находится — что туда, что сюда — одинаково. Эх, знать бы еще, где регулярные части стоят, в каком из означенных на карте населенных пунктов.
А по деревне уже фрицы маршировали, в дома как к себе заходили. Жителей со дворов выгоняли к сельсовету. И тихо было, ни одного вскрика, слова — только гортанная речь да стрекот моторов мотоциклов.
Странно это.
— Не рано ли мы ушли? — протянул Васечкин.
— Если бы нас нашли, было бы плохо всей деревне, а так может обойтись. К чему жителей, не оказавших сопротивление давить, — сказал рядовой Полунин.
— Так-то оно так, за укрывательство сбежавших военнопленных понятно бузу бы устроили, только чего они всех к сельсовету сгоняют?
— Новый порядок, наверное, объявят, — предположил Иван Летунов.
— Угу, и декларацию о правах зачитают, — хмыкнул Саша и на друга прищурился. — Глянем, чего они там затеяли?
Николай оглядел местность: справа можно незаметно переместиться и оказаться на пригорке, откуда небольшая площадь перед сельсоветом, как раз как на ладони. Смысла в передислокации он не видел, но с другой стороны, отчего бы не узнать, что происходит в деревне? Информация лишней не бывает.
Решено.
— По одному, вон на тот пригорок, — приказал. И перехватил Лену, что вперед солдат полезла:
— Какого ж ты?…
И смолк — взгляд у девушки тоскливый и сумрачный. Пенять бесполезно.
Подтолкнул за рядовым Лучинным, сам цепь замкнул.
На новом месте почти всю деревню видно.
— Как в кинотеатре, — сказал рядовой Голушко и брови кустистые на переносице свел, пытаясь услышать, что там офицерский чин балаболит.
Начищенный, аккуратненький, в блестящем плаще стоял тот, ноги расставив и руки за спиной сложив. Толпу сельчан рассматривал через пенсне. Бабы, дети, парни, старики жались друг к другу, окруженные фрицами, молчали.
— … доблестный, победоносный немецкий армий, — втирал крепыш переводчик, более блеклый, но не менее внушительный, чем стоящий рядом офицер. — Принес вам свобода! Вы есть немецкий подданный! Советский режим рухнуть!
— Эк его разбирает, — не сдержавшись, фыркнул Полунин.
— Тихо…
— … доблестный войска немецкий армий взяли Минск, Киев, Ригу, Ленинград, бомбить Москва и маршировать Красный площать! Сталин капут! Вы дольжен помогать нам, как мы есть ваш освободитель! Официры, коммунисты, красноармейци есть?!
Толпа молчала.
— Москву бомбили? — глаза Лучина стали огромными.
— Гомель, Минск их? — переглянулся с Густолаповым Полунин.
— Киев? — побледнел Голушко.
— Верьте больше! — шикнул на него Дроздов.
У Лены сердце сжалось — неужели правда? На Николая глянула — тот головой качнул: не правда. И поверилось, хоть и понимала — не может он знать.
— … Кто есть желать служить наш доблестный армий?! — разнеслось над деревней. И опять тишина.
— Ты! — ткнул пальцем в толпу немец. Автоматчики живо вытолкали к нему Жихара, отпихивая вцепившиеся в него руки сельчан. — Господин официр назначать тебя свой помощник! Ты отвечать за порядок в деревня перед немецкий власть!
Матвей мялся, косясь на жену в толпе, а та изваянием стояла, дочек обнимала — даже с пригорка видно было ее осанистую фигуру.
— Кто есть твой деревня коммунист?!
— Так никого, товарищ…
Хлесткая пощечина заставила его смолкнуть.
— Товарищ волк тебе Тамбов! Тут есть господа!
Матвей пролепетал что-то, склоняя голову.
— Надо было его грохнуть! — сжал кулак Гурьянов. — Дезертир — перебежчик!
— Помолчи ты, — шикнул Густолапов. — Не слышно же ничего!
Немец что-то втолковывал Жихару, поглядывая сверху вниз на согнутую голову, а в это время из-за избы слева показались фрицы. Они тащили перевязанного бойца, подпихивая его стволами винтовок. Следом вели фельдшерицу, растрепанную, испуганную.
— Янис! — пискнула Лена и зажала рот, чтобы не закричать.
— Ничего не будет, — беспечно заявил Антон. Солдаты глянули на него, предлагая заткнуться. Николай напрягся: у него не было сомнений, что Лапалыса ждет что-то скверное. Судя по бесцеремонному отношению к нему, конвенция о ненападении на раненных, немцами была похерена. Но то, что было дальше, Санин все-таки не ожидал.
Парня поставили перед толпой на колени перед офицером и… застрелили. Просто и без затей — одиночным выстрелом в затылок. Не демонстративно — чуть лениво, обыденно. Так уток по осени отстреливают…
Николай лицом в траву уткнулся, зубы сжал: нельзя было Яниса оставлять, нельзя было без боя уходить.
На нем теперь смерть рядового. Он виноват — не отмыться.
— Так будет каждый, кто против немецкий порядок! — объявил переводчик.
Грохнул еще один выстрел — упала фельдшерица.
Кто-то вскрикнул, запричитал.
— Так будет каждый, кто помогать Зоветам! Кто укрывать коммунист, солдат — расстрель! Кто пособник Кр-расный армий — расстрел! Саботаж — расстрель! Подрыв порядок, сопротивление — расстрел! За каждый наш убитый зольдат — пять ваших! Кто ни ез-сть с нами, тот ез-сть против, тот есть враг! Расстрель!
Лена зажала уши, зажмурилась, чувствуя как внутри нарастает волна. Это был не страх, ни паника, даже не ярость — это был сонм чувств, которые глушили разум и были готовы вырваться наружу животным криком, ринуть на фашистов без ума и разума.
— Ща бы как жахнуть из всех стволов! — выплюнул Васечкин, посеревший от увиденного. Остальные потерянно молчали.
— Бабу-то за что?… — прошептал Лучин.
Толпу разгоняли. К ногам убитых привязали веревку, затянув ее петлей и перекинув через бывший флагшток знамя над сельсоветом, подтянули. Теперь вместо красного флага висели два трупа головами вниз.
— Фенита ля комедья, — протянул Перемыст, глядя на покачивающиеся трупы стеклянными глазами.
Николай лежал в прострации, не знал что делать: уходить, оставить все как есть? Нельзя, душу выворачивает. В бой вступить и положить остальных? Нельзя. Не правильно.
Эмоции его переполняли и он никак не мог с ними справиться, а надо было. Не дело, ни место сопли распускать красному командиру.
— Уходим, — бросил глухо, через силу.
Бойцы осторожно двинулись в лес, оставляя позади деревню.