Чтение онлайн

И вдруг оказалось – мы ошиблись. Что века угнетения – испортили человеческий материал, сделав его совсем не таким, как мы представляли. Что очень во многих, да почти в каждом – внутри сидит маленький буржуй, которому лишь дать волю.. И если ТАКИМ дать свободу – каждый, по мере сил, или станет новым эксплуататором, или затащит в свой угол все, до чего дотянется, и меня не тронь!

Итин вспомнил – надписи мелом, на дверях ячеек: райком закрыт, все убиты! Контрреволюция под лозунгом – вся власть Советам! Кроме Партии, откуда-то взялись еще девятнадцать – и народ, по забитости и темноте, готов был выбрать неизвестно кого. Новоизбранные Советы расстреливали коммунистов – “власть Советам, а не партиям”! Свобода! – и часто власти не было ВООБЩЕ – при разгуле суверенитетов и бандитизма, местные Советы всерьез ВОЕВАЛИ между собой – за спорные территории, всей имеющейся в наличии вооруженной силой. В Киеве в один день сожгли Печорскую лавру и перебили двадцать тысяч евреев; в Риге и Гельсингфорсе вешали на городских фонарях офицеров вместе с коммунистами; повсюду резали инородцев – чеченцев, таджиков и прочих; нельзя было понять, где идея, а где сведение счетов, и просто грабеж! Все воевали со всеми – в Петрограде еще слушали Вождя, но в каждом уезде сидела уже своя власть, чем дальше тем сувереннее, и грабила все, до чего могла дотянуться.

Под вагоном территория

А в вагоне Директория

И сказал тогда Вождь:

Народ пока не готов к свободе. Переходное время железной пролетарской диктатуры продлится до тех пор, пока не возрастет сознательность народа! Мы, авангард, поведем всех за собой – железной рукой, вперед к счастью! Пролетарское принуждение – не ради эксплуатации, а в помощь тому, кто слаб сам: по капле выдавить из себя буржуя!

– Себя без остатка для дела общего отдать! – сказал Итин – сперва по приказу, после привыкнешь, научишься с радостью! Людей меняем, другими делаем – как новую породу выводим. Машину общества собираем – лучшую. Кто-то при этом в отходы, в стружку, в щепки – что поделать, иначе детали не выточить, для машины. Эх, жалко – не научил я тебя главному! Смелым, сильным, умелым, даже честным – не главное это. Мы – сами не знали, тогда. А первое самое: готов ты частью влиться, себя растворив – или по-прежнему, за себя? Вот и остался ты – тот же мальчишка, играющий в индейцев и охотников – но без партийного руководства. Партия наша – это сила, ум, честь общие! А ты – своим умом шел, и в стороне от всего! И как бы ты ни хорош был, сам по себе – если частью общего не хочешь, значит, стружка ты бесполезная: цепляешься пока, а все рано – утиль! Зря я тебя – от дела берег. Убили бы тебя тогда – и то для тебя лучше бы вышло: человеком бы остался. Нас в будущем, светлом и неизбежном, добром помянут – а тебя и не вспомнит никто: сдохнешь впустую, или жить будешь впустую! Вот и поговорили – теперь можешь меня кончать. Только мальчишку пожалей – если убьешь, так сразу. Прощай.

Все было сказано – все ясно. Слышно было, как бранятся мужики у амбара – забирая обратно провизию. Сновали по деревне солдаты в пятнистом. Светило солнце, близясь к полудню. В небе кружилось воронье. И лежали поодаль мертвые тела – бойцов отряда, кто вчера еще сидел здесь у костра и мечтал о светлом будущем, когда люди полетят к звездам.

– Да, хороши твои слова, старшой! – заметил Младший – ну а если, не будет мировой революции? Никогда. И коммунизма обещанного – тоже.

– Револьвер мне дай. С одним патроном.

– Застрелиться хочешь?

– Нет, тебе пулю в лоб пустить!

– Это что-то докажет?

– Нет. Но хоть ты сдохнешь! Если ты в коммунизм не веришь, в цель единственную, ради которой жить и умирать стоит – зачем тебе жить?

– А просто. Жить – как все.

– Это не жизнь. Существование. Если – без цели.

– А если наперед знать, что будет? Лет через семьдесят. И черта с два – вы там увидите коммунизм! Эй, поэт – знаешь, какие песни сочинять о нас будут потомки?

Было красное небо, и белый костер.

И зигзаги подстреленных птиц.

И ревущая конница с бешеных гор.

И разливы горящих станиц.

Как в тифозной горячке, металось “ура” –

По ковру из разрубленных тел.

И в атаку, под музыку, шли юнкера –

За орлом, что по небу летел.

О, мятежная юность, восстания пыл –

Хочешь, брата врагом назови.

И отца пристрели, чтоб тебя не убил,

Захлебнувшись в сыновней крови.

Революции честь – эй, Буденный Семен!

Видишь, кожанок тысячный строй?

Те, кто выживут здесь, лягут в тридцать седьмом.

Там, у лагерной стенки сырой.

Чтоб водили туристов по вашим костям.

И, с усердием всех холуев,

Сладкозвучно плели иностранным гостям

О романтике грозных боев.

Чтобы влез на трибуну ответственный вор,

Лекционно-запечный паук.

Чтобы мерзко завыл красногалстучный хор.

Во главе с кандидатом наук.

Безоглядные рыцари глупой войны!

И жестокие юноши дна.

Неужели в земле вы не видите сны?

И не снится вам эта страна.

Может, нас вы там видите, грязных и злых?

Может, слышите наглую ложь –

Вот цена ваших огненных дней боевых.

Вот за что вы кричали “даешь!”.

И за голод, за муки, за ужас атак,

Вам награда – оскал сатаны.

На крови – может вырасти только бардак.

Где и кровь не имеет цены.

– Это – не я сочинил. Это про вас будут петь – лет через семьдесят. Я – сам видел. Столько-то лет ТОМУ ВПЕРЕД, прямо как у Гонгури. Только – роман про меня писать некому.

Молчишь, не веришь? Ладно. Но – слушай. Я ведь – за ЭТИМ тебя искал, чтобы рассказать. Не веришь – так врать не мешай.

Друг у меня был. Из студентов бывших. Про социализм не думал, наукой занимался, даже на фронте, каждый час свободный в тетради что-то чиркал – как этот твой поэт. Погиб он, на Шадре. Мне, до того, говорил – если случится что, бумаги отцу, адрес есть. А желание товарища последнее – свято. Поскольку о тайне сказано не было, пролистнул я тетрадь, но ничего не понял: формулы там, выкладки, цифры – я в баллистике еще разбираюсь, а не в физике тонких материй. Адрес был в городе.. ну пусть будет К. – вдруг там еще люди причастные остались, вы же в Чеку их потащите. Был тот город тогда на нашей стороне. И случилось вскоре мне там оказаться – по делу, к истории моей отношения не имеющему.

Ну, нашел я там его отца. Тоже профессор – как у этого поэта. Передал я тетрадь и спросил, любопытства ради, и для вежливости, и чтобы разговор перевести – важное это, или так себе. Ему тоже, наверное, выговориться хотелось. Короче, открыл он – что время может быть не только прошлым-будущим, но и параллельным! Что рядом с нашим миром может быть другой, или даже несколько – где все иначе. И даже эксперимент успел поставить, еще до войны – на каких-то там протонах-электронах. Эффект какой-то обнаружил – есть! А сын – помогал ему, математически рассчитывая. Уравнения вывел – что, при подстановке коэффициентов, меняется мир. На фронте – считал. Той умной головой – в которую, ваша пуля!

Был там еще один, врач. И рассказали они мне такую интересную вещь: хотя пройти в иной мир материально нельзя – не изобрели еще такую большую машину, только на атомы пока хватает, но есть другой путь. Что мозг наш – что-то вроде радио, и можно услышать того, кто в том мире настроен на ту же волну, понятнее объяснить не могу. И не соглашусь ли я участвовать в эксперименте, прямо в тот же вечер: все уже готово. Война – а они науку свою вели – и страсть как хочется узнать, так ли все.

Что делать – любопытен я. И хотелось – хоть чем-то профессору помочь, за сына. Процедура была – кресло, электроды на башку, укол чего-то – в общем, детали опускаем, как к делу не относящиеся. И проснулся я – как у Гонгури, другим человеком, в светлом будущем. Здесь прошло всего шесть часов, пока меня откачали – а там целый год! Все ж хорошо, что капитаном бронеразведки был, а не интеллегентом слабонервным – в здравом уме остался. Профессор с врачом – до утра, целую пачку бумаги исписали, стенографией, пока я рассказывал, что успел. И показалось мне, не были они чересчур удивлены – может, у них до меня и другие такие были, времяпроходцы?

А может, душа все же есть? Или, по-научному, психоматрица – где записана вся наша индивидуальность? Которая, как заряд электрический – может на другое тело перескочить? Потому как радио давно отключилось – а ТОТ, кем я там был, не исчез: я там один лишь год прожил – а ВСЮ его жизнь помню, как свою. И опыт, обучение – “лешаки”, чтоб ты знал, это тактика советского спецназа плюс партизан Отечественной войны; не умеют еще так – в этом времени! И еще, те кто рядом, о ком я думаю сильно – иногда сны видят. О том мире. Где дело Ленина – жило и побеждало. Что вскинулся, старшой – тоже видел? А я сам видел, своими глазами. И не думаю – точно знаю. Революция победит – а мирового коммунизма не будет!