Чтение онлайн

Уолли отдал приказ своевременно. Едва последний из двадцати четырех сипаев поднялся по крутой лестнице, ведущей на крышу, и дверь в стене казарменного блока закрылась за всеми прочими членами эскорта, мятежная толпа, бесчинствовавшая в дальнем конце территории миссии, начала потихоньку расходиться.

Те, кому повезло заполучить в свое владение лошадь либо (не столь завидным образом) седло, саблю или еще какой-нибудь равноценный трофей, торопились убраться восвояси с добычей, покуда менее удачливые товарищи не отняли у них добытое неправедным путем добро. Но люди, оставшиеся с пустыми руками – а таких насчитывалось несколько сотен, – покинули опустошенные конюшни и, внезапно вспомнив, с какой целью явились сюда, хлынули всей массой через территорию британской миссии, сквозь казарменный блок и вокруг него, собрались перед резиденцией и снова громко потребовали денег – и Каваньяри.

Год с лишним назад Уолли в письме к Ашу, рассказывая о своем последнем герое, заявил, что Каваньяри не ведает страха, – смелое утверждение, какое делалось в отношении многих, но чаще всего на поверку оказывалось неправдой. Однако в данном случае оно в полной мере соответствовало действительности. Посланник уже получил невнятное предостережение от эмира, который, узнав о возникших в процессе выплаты жалованья беспорядках, спешно отправил сэру Луи записку с настоятельным советом никого не впускать сегодня на территорию миссии. Но предупреждение пришло всего за несколько минут до появления возбужденной толпы и слишком поздно для принятия каких-либо мер, даже если бы у них имелась возможность дать отпор.

Первой реакцией посланника на беспорядки на территории миссии был гнев. Это настоящий позор, что афганские власти позволили орде недисциплинированных дикарей вторгнуться на территорию британской миссии, и ему придется самым резким образом поговорить об этом с эмиром и Дауд-шахом. Когда афганская чернь, прекратив грабеж, собралась перед резиденцией и принялась хором скандировать его имя, требуя денег, выкрикивая несуразные угрозы и швыряя камни в окна, гнев сэра Луи превратился в отвращение. Чупрасси бросились закрывать ставни, а он удалился в спальню, и Уильям, прибежавший из своего кабинета на первом этаже, застал шефа надевающим форменную одежду, не летнюю белую, а сине-черный мундир, какой обычно носят зимой, – с золотыми пуговицами, медалями, золотыми галунами и узкой золотой перевязью.

Сэр Луи, казалось, не обращал ни малейшего внимания на шум внизу, и при виде холодного, отстраненного презрения, написанного у него на лице, Уильям испытал двойственное чувство восхищения и странной паники, вызванной отнюдь не ревом толпы снаружи и стуком камней, градом колотивших в деревянные ставни. Он не отличался богатой фантазией, но, глядя на надевающего мундир посланника, вдруг подумал: вот так, наверное, выглядел какой-нибудь аристократ эпохи Людовика XVI, услышавший вопли черни за стенами своего замка…

Уильям прочистил горло и, повысив голос, чтобы перекрыть шум, неуверенно спросил:

– Вы хотите… вы собираетесь поговорить с ними, сэр?

– Разумеется. Они не уйдут, пока я не сделаю этого, и мы не можем долее мириться с этими нелепыми беспорядками.

– Но… Но там огромная толпа, сэр, и…

– При чем здесь это? – холодно осведомился сэр Луи.

– Просто мы не знаем, сколько они хотят, и я… я задался вопросом, хватит ли у нас. Ведь наши собственные люди буквально на днях получили…

– О чем, собственно, вы говорите? – осведомился посланник, поправляя парадную саблю так, чтобы кисточки на шнурах перевязи смотрелись наилучшим образом.

– О деньгах, сэр, о рупиях. Похоже, они явились сюда за этим. Видимо, когда дело дошло до выплаты жалованья сегодня утром, денег оказалось недостаточно, вот почему…

Он снова не получил возможности договорить.

– Деньги! – Сэр Луи резко вскинул голову и несколько мгновений буравил секретаря взглядом, а потом произнес ледяным тоном: – Дорогой Дженкинс, если вы полагаете, что я позволю, чтобы меня и правительство, которое я имею честь представлять, шантажировала – да, именно шантажировала – толпа нецивилизованных хулиганов, могу лишь сказать вам, что вы глубоко заблуждаетесь. Как и этот сброд снаружи. Мой шлем, Амал Дин.

Ординарец-афридий проворно выступил вперед и подал посланнику белый пробковый шлем с золотым шишаком, какой политические офицеры носят с формой. Сэр Луи решительно нахлобучил его на голову, поправил позолоченный ремешок на подбородке и двинулся к двери. Уильям бросился к нему и с отчаянием проговорил:

– Сэр… если вы спуститесь к ним…

– Мой милый мальчик, – раздраженно сказал сэр Луи, останавливаясь на пороге, – я еще не впал в детство. Я тоже понимаю, что, если я спущусь к ним, меня увидят только люди в первых рядах толпы, а остальные будут по-прежнему орать, заглушая мой голос. Разумеется, я поговорю с ними с крыши. Нет, Уильям, сопровождать меня не нужно. Я возьму с собой ординарца, а всем прочим лучше не высовываться.

Он поманил пальцем Амал Дина, и двое высоких мужчин вышли из комнаты – сэр Луи шагал впереди, а афридий следовал в ярде позади него, положив руку на эфес сабли. Уильям услышал постукивание ножен о стенку узкой лестницы, ведущей на крышу, и подумал со смешанным чувством восхищения, любви и отчаяния: «Он великолепен. Но в нашем положении мы не можем отказать им, пусть даже это означает поддаться шантажу. Неужели он не понимает этого? Тот парень в Симле был прав насчет него – он собирается сделать то же самое, что сделал офицер французских гвардейцев при Фонтенуа… C’est manifique, mais ce n’est pas la guerre! [41] Это самоубийство…»

В отличие от казарм, на плоских крышах двух зданий резиденции парапетов не имелось, хотя обе были загорожены стенкой в человеческий рост от беспорядочного скопления домов позади. По остальным трем сторонам крыши тянулся лишь кирпичный бортик высотой не более нескольких дюймов, и сэр Луи подошел к самому краю, чтобы его видели все собравшиеся внизу, и властно вскинул руку, требуя тишины.

Он не попытался перекричать шум, но стоял и ждал с высоко поднятой головой и презрительным выражением лица – высокий чернобородый мужчина внушительного вида в парадном мундире, из-за позолоченного шишака на шлеме казавшийся еще на несколько дюймов выше. Медали сверкали у него на груди, и золотые лампасы ярко блестели в свете раннего солнца того ясного утра, но холодные глаза под козырьком белого пробкового шлема смотрели на шумную толпу жестким немигающим взглядом, полным высокомерия.

Появление посланника на крыше было встречено оглушительным ревом, который заставил бы вздрогнуть и попятиться даже самого отважного человека, но сэр Луи и бровью не повел, словно это был не более чем шепот. Он стоял, как незыблемая скала, в ожидании, когда толпа соблаговолит угомониться, и, глядя на него, люди начали умолкать один за другим. Наконец он опустил властно вскинутую руку (она даже не дрогнула) и громовым голосом осведомился, зачем они пришли и что им от него надо.

Несколько сотен голосов ответили, и посланник снова поднял руку и стал невозмутимо ждать, а когда установилась тишина, предложил им выбрать представителя:

– Ты… да, ты, со шрамом на щеке, – его худой палец безошибочно указал на одного из коноводов, – выйди вперед и говори от лица своих товарищей. Что означает этот постыдный гур-бур и почему вы ломитесь в двери человека, который является гостем вашего эмира и находится под покровительством его высочества?

– Эмир – пфф! – Мужчина со шрамом сплюнул на землю и рассказал, как его полк обманули с жалованьем и как они, ничего не добившись от собственного правительства, вспомнили про Каваньяри-сахиба и явились в поисках справедливости. Они всего лишь просят, чтобы он выплатил причитающиеся им деньги. – Мы знаем: ваш радж богат и для вас это пустяшные траты. А мы, собравшиеся здесь, слишком долго голодали. Мы просим только то, что нам причитается. Не больше и не меньше. Восстановите справедливость, сахиб!