Чтение онлайн

Формально это был цикл очерков, фактически же это были «приключения автора в годы коллективизации, написанные им самим».

В «Станице» рассказывается, как автор-рассказчик в январе 1928 года приезжает в кубанскую станицу Вальяновскую (Васюринскую). Одновременно с ним на малую родину возвращается и бывший есаул Дзюба, намеревающийся вместе с поручиком Евгением Шульгой поднять восстание. «Кулаки», как автор их называет, активно реализуют свои планы, привозят оружие, ведут подрывную кампанию. Но и «коллективизатор» Ставский не сидит сложа руки – опираясь на беднейших станичников, он собирает команду, поднимает людей на борьбу, создает колхоз и т.п. Заканчиваются очерки победой станичных пролетариев и арестом кулаков, но есаулу Дзюбе удается бежать.

Эдакая прото-«Поднятая целина», только написанная самим Давыдовым. Кстати, смех-смехом, а Шолохов в своем романе действительно активнейшим образом использовал книгу своего близкого друга, что убедительно показал Марат Мезенцев в своем исследовании «Судьба романов».

С точки зрения литературы «Станица» Ставского – это, разумеется, не фадеевский «Разгром», но это очень яркий документ эпохи.

Причем написанный по горячим следам и написанный честно, без особой деликатности. Да, конечно, писал его убежденный адепт одной из сторон, и объективности в тексте нет даже в зародыше. Но именно не подвергаемая сомнению убежденность Ставского и позволяет ему не стесняться и не деликатничать. Радикал не нуждается в оправдании своей позиции, поэтому рассказывает все как есть: кулаков нужно всех поубивать, потому что если не убивать – то что еще с ними можно делать? Позже подобную прямоту, и да и вообще тексты такой степени откровенности перестанут пропускать:

– Ах, у меня история тяжелая... Осталась я в восемнадцатом году одна с четырьмя маленькими и дочкой девятнадцати лет. Муж с двумя сынами в Красную Армию пошел... Дочку поймали на степу, а ночью кучкой...

– Тетка Софья, твою дочку опоганили, – кликнула мне соседка.

Самое страшное, что довольно быстро понимаешь, что эта ожесточенность – она обоюдная. Противная сторона по локоть в той же самой субстанции, причем дела зашли настолько далеко, что сейчас уже не очень важно – кто там был агрессором, а кто только сопротивлялся. Что красные, что белые казаки - все изгваздались в крови по маковку, и даже в мирные времена для многих чудовище Гражданской войны никуда не делось, оно только притихло и затаилось в углу, ожидая возможности для прыжка.

«Вечером я тихонько шел по двору станичного совета. На балкончике беседовали тыждневые.

– Он и говорит – нанизать их всех на вилы, хай им бис.

Голоса примолкли. Кто-то тихо сказал:

– Тогда надо было воевать, когда наши были... Вот теперь и мучайся. Сейчас самим начинать – ничего не выйдет. Надо ждать, когда придут».

Книга Ставского настолько, как сегодня говорят, «зашла» читателю, что последовали продолжения – сначала документальная повесть «Разбег», а потом «На гребне». Обе книги рассказывали о дальнейшей жизни обитателей станицы Васюринской, где автор продолжал вести партработу. В этой станице, кстати, до сих пор висит вот такая мемориальная доска и отмечают юбилеи Ставского, когда-то рассказавшего о них всей стране.

Книги Владимира Ставского о коллективизации стали настолько популярными, что в статье А. Каменногорского «Герои «Разбега» съезду писателей», вышедшей в 1934 году, накануне Первого съезда Союза писателей СССР, автор сокрушался: «Вот если б герои книг, взволновавших нас, сошли со страниц, и, предъявив мандаты, вошли в зал съезда». Пригласить на съезд герои тогда еще дилогии Ставского рекомендовали Софью Иовну Гринчиху (Гринченко) – ту самую, что рассказывала автору про дочь. Отправляя Гринчиху на съезд, в «маленькой приписочке» станичники попросили, чтобы с ней побеседовал сам писатель Горький: «Говорить найдется о чем, указывают колхозники, потому что оба они – лучшие инспектора по качеству: Софья Иовна в поле, Алексей Максимович среди писателей».

И действительно – одна из главных героинь документальных серии Ставского стала официальной гостьей съезда, вот ее фотография во время встречи с Алексеем Максимовичем.

Что касается Киршона, то он «выстрелил» раньше всех – сразу по переезду из Ростова в Москву.

Неисправимый креативщик нашел себя в драматургии и еще в 1926 году вместе с другом, студентом-медиком Успенским, написал пьесу «Константин Терехин» (она же «Ржавчина»), тут же поставленную Театром им. МГСПС (ныне театр им. Моссовета) и имевшую оглушительный успех.

Как и Ставскому, Киршону успех обеспечила невероятная актуальность темы. Пьеса была написана на основе реального уголовного дела студентов знакомой нам Московской горной академии братьев Кореньковых и даже печаталась с продолжением в журнале «Молодая гвардия» под названием не «Константин Терехин» и не «Ржавчина», а «Кореньковщина».

Понятней не стало?

ОК, поясню проще – пьеса Киршона вышла в разгар всесоюзной дискуссии на тему «Революция и секс» и была написана на материалах этой дискуссии.

Но это, пожалуй, требует отдельного разговора.

Про секс и революцию

Тема любви и секса в революционных декорациях огромна, и, наверное, неисчерпаема. Но я, пожалуй, ограничусь очень кратким обзором – просто чтобы вам стал понятнее мир 20-30-х, о котором я пишу.

Любая революция – это тотальная отмена прежнего мира, крушение всех и всяческих законов – в том числе и законов человеческого общежития. Российские революции 1917 года с последующей Гражданской войной исключением не стали.

В первые послереволюционные годы свобода нравов была невероятной для такой консервативной страны, как Россия. И никого это, в общем-то, не заботило. Ну любят друг друга молодые коммунисты и коммунистки – ну и слава богу, пусть любят, их дело молодое.

Но вот когда концепция поменялась с мировой революции на построение социализма в одной отдельно взятой стране – поменялось и отношение к этой проблеме. Хотя бы потому, что в рамках изменившейся концепции эту отдельно взятую страну необходимо было как-то обустраивать и наводить в ней порядок.

Дело в том, что все сексуальные вольности и прочие теории «стакана воды» (переспать с другим должно быть так же просто, как выпить стакан воды) были характерны только для «сознательных масс», комсомольцев и коммунистов. А та же деревня, составлявшая 80% населения страны, оставалась предельно консервативным обществом, где за измену жену забивали до смерти при полном одобрении всего «мира».

Следовательно, чтобы получить широкую народную поддержку, большевикам следовало как-то привести собственную мораль в соответствие с общепринятой, иначе ни о каком массовом вступлении в комсомол деревенских девок можно было и не мечтать.

Консервативный переворот был неизбежен, и возглавила это сокрушение завоеваний сексуальной революции старая большевичка Софья Николаевна Смидович, сменившая Александру Коллонтай на посту главы Женотдела ЦК партии.

Софья Николаевна была женщиной хоть и красивой (ниже – ее портрет в юности, во время учебы на педагогических курсах), но очень строгих правил, и в романтических загулах, в отличие от предшественницы, никогда замечена не была.

К тому же Смидович была великолепным оратором и публицистом, писать и полемизировать умела и любила – ну вот ей и карты в руки!