Чтение онлайн

В поведении животных и человека мы можем выделить три четко различающиеся группы циклов:

1. Циклы, связанные с передвижением. Для человека типич­ным циклом этой группы является один шаг. Характерное время — порядка одной секунды.

2. Циклы, связанные с пищеварением. У человека этот цикл занимает несколько часов, то есть примерно 20 000 двигатель­ных циклов.

3. Циклы, связанные с половым размножением; один цикл здесь можно отождествить с периодом времени, необходимым для произведения потомства и доведением его до половой зрелости. Для человека это время можно принять равным 15 годам, что снова составляет примерно 20 000 циклов преды­дущего уровня.

Это деление, конечно, не исчерпывает собою иерархической структуры поведения. Внутри каждого из указанных уровней есть своя тонкая структура, свои подуровни, циклы промежуточного масштаба. Но все эти циклы, имеющие общее биоло­гическое происхождение, имеют и одну общую черту: они не выходят за пределы жизни индивидуума. Только сверхличная Высшая Цель, устанавливаемая религией (в том широком смысле, в котором я употребляю здесь это слово), может со­здавать нормы поведения, действующие на протяжении многих поколений. Источником этих норм является культура общества, а не биологическая природа человека. Религиозные планы поведения обеспечивают связь между поколениями; только религиозные планы могут иметь протяженность во времени большую, чем продолжительность индивидуальной жизни. По отношению к биологическим планам поведения они находятся в том же самом положении, в котором вообще находятся верхние этажи иерархии по отношению к нижним. Они не отменяют, не подменяют и не противоречат (извращения не в счет) пла­нам поведения низших уровней. Они управляют ими — по мере сил! Да, по мере сил, ибо управление невозможно без сбоев и не тождественно полной власти. Управление, повторяю, не есть подмена собой.

Пройдемся по заводу. Мы увидим рабочих, станки, транспор­теры. Но мы не сможем составить себе представления об экономической стороне работы завода: о спросе на его продукцию, о ее сравнительном качестве, себестоимости и т. д. А ведь именно этот аспект определяет, в основном, судьбу завода как целого. То же относится и к жизни общества. Здесь мы постоянно "среди рабочих и станков". Мы постоянно путешествуем по циклам, вложенным в циклы. И самой близкой к нам, непос­редственно данной нам реальностью является реальность самых внутренних, то есть самых коротких циклов. Мы всегда нахо­димся во власти сил, которые движут нас по этим циклам. Это могущественные силы, и мы видим их действие всюду вокруг нас. Тогда мы говорим: любовь и голод правят миром. Но у движения по кругу есть одна особенность: совершив круг, мы возвращаемся в прежнюю точку. Все наши циклы имеют "наибольшее общее кратное" — круг человеческой жизни. Человек рождается, испытывает голод и насыщение, любовь и нена­висть — и умирает. Одного этого достаточно, чтобы в масштабе истории сделать решающими не те очевидные и мощные силы, которые двигают нами по кругам, а те, пусть с первого взгляда и не видные, которые действуют постоянно и приводят к несовпадению конечной и начальной точек, превращая круг — по гегелевскому образу — в спираль. Впрочем, это явление происходит и на меньших отрезках времени, сравнимых с про­должительностью нашей жизни. Мы постоянно ставим себе ка­кие-то цели и достигаем их. Круг замыкается. Мы ставим новую цель, но цикл, который она породит, не будет в точности сов­падать с предыдущим циклом. Различие между этими циклами будет определяться внешними для них факторами, лежащими в следующем, более высоком, уровне иерархии.

Взгляд на общество как на многоуровневую кибернетиче­скую систему приводит к концепции, которую я назвал выше, в противоположность марксовой концепции, историческим идеализмом. Она утверждает, что именно идеи (в широком смысле слова), которые господствуют в обществе, определяют в конечном счете его историческое развитие, его судьбу. Во взаимосвязи образа жизни (включая систему производства) и образа мышления динамическим, революционным элемен­том является именно образ мышления, а не образ жизни. Для кибернетика это почти очевидное следствие самых общих зако­нов природы. Человек редко задумывается над тем, зачем он живет и как надо жить. И чаще всего, когда задумывается — запутывается. Планы поведения высшего уровня, которые господствуют в его обществе, он принимает как нечто само собой разумеющееся и не склонен замечать их влияния на свою жизнь. Ему кажется, что "всякие там высшие цели" и рассуж­дения о смысле жизни — это досужее философствование, не имеющее отношения к реальной жизни, к ее реальным пробле­мам. Но на больших отрезках времени планы поведения выс­шего уровня оказываются решающим фактором: они опреде­ляют трансформацию внутренних циклов с временем. Они не устраняют целей низшего уровня, но определяют методы до­стижения этих целей. Удовлетворить голод можно многими различными способами, и не чувство голода определяет, ка­кой из этих способов будет избран. Человек Маркса, которо­му предложено выбрать между работой с зарплатой 150 руб. в месяц и работой с зарплатой 151 рубль, выберет вторую, не­зависимо ни от каких "высших соображений". В действительности же, как показывают исследования социологов, фактор престижности при выборе молодым человеком работы играет не меньшую, а как правило, большую роль, чем фактор зарплаты. А понятие о престижности различных видов деятель­ности — это непосредственное отражение в массовом сознании Высшей Цели, которая осознанно или неосознанно присутствует в культуре общества.

В войнах, революциях, массовых движениях, индивидуаль­ных акциях, требующих напряжения душевных сил, — во всех этих событиях, в которых как бы происходит сгущение истории, решающее значение приобретает религиозный элемент. Не расчет, а страсти движут в этих ситуациях людьми. Человек Маркса прячется под кровать, человек Достоевского выпрямляется во весь рост со своими солнечными и теневыми сторонами.

Маркс и Энгельс при построении своей теории опирались исключительно на историю Европы. Они видели параллелизм в развитии экономики и идеологии и объявили экономику, материальное производство, первичным, лидирующим фактором, а духовную культуру, идеологию — вторичным. Этот вывод был произвольным, так как на основании единичного явле­ния нельзя делать заключений о причинно-следственных связях. Культурный фон Западной Европы оставался для Маркса постоянным фактором, роль которого невозможно было выяснить, так как ему не было альтернативы. Со времен Маркса мы получили много свидетельств решающего влияния культурных факторов на экономические. В конце 19-го века началось быстрое проникновение европейской технологии и идеологии во многие страны: независимые и колониальные. Сравним экономическое развитие Японии и Турции. Ни та, ни другая страна никогда не была колонией. Обе, казалось бы, имели оди­наковые возможности использования современных методов производства. Почему же мы видим такое резкое различие между этими странами по уровню и по темпу развития? Ясно, что именно в сфере культуры надо искать те отличия, которые позволили Японии встать на ее специфический "японский" путь развития и достичь поразительных экономических резуль­татов. Другое сопоставление не менее поучительно. В работах Макса Вебера показана глубокая связь между протестантиз­мом — культурным фактором, который на первый взгляд ничего общего не имеет с экономикой, — и развитием капита­лизма в Европе. Европейская колонизация Америки дает блес­тящую иллюстрацию этой связи. Здесь мы имеем почти чистый эксперимент. На новый континент прибывают переселенцы из протестантских стран и из католических стран. Жизнь на­чинается заново, все находятся в более или менее равных усло­виях. Протестантская Америка — США и Канада — становятся ведущими промышленными державами мира. Католическая Латинская Америка до сих пор числится в слаборазвитых.

Социализм — это религия, провозглашающая Высшей Целью интеграцию человечества.

Давая это определение, я, как и в случае определения религии, беру на себя смелость утверждать, что в многочисленных учениях и течениях, называемых социалистическими, именно этот признак является "существенным". Я утверждаю, что именно он дает социалистическим течениям их силу, опираю­щуюся на религиозное чувство. В качестве альтернативы можно было бы предложить при определении социализма взять за основу стремление ко всеобщему равенству и справедли­вости. Однако эти черты социализма являются, как мне кажется, производными от идеи интеграции. Справедливость в социалистических учениях обычно понимается как равенство, а равенство служит средством для установления всеобщего братства. Человечество должно сплотиться в единую дружную семью — такова мечта социалистов. Сама по себе идея равенст­ва вряд ли может вызвать религиозное чувство. Уничтожение собственности и семьи, которое проповедуется некоторыми социалистическими течениями и которое Шафаревич прини­мает за одну из первичных черт социализма, является произ­водной второго порядка, выведясь из идеи равенства.

Конкретное содержание понятия интеграции может быть различным в различных социалистических учениях, но, в отли­чие от традиционных религий, всем им свойственно "земное", посюсторонее истолкование этого понятия. Стремление приоб­щиться к чему-то бесконечному, вечному — органическая чер­та религиозного чувства. Социализм отвергает или по край­ней мере не удовлетворяется трансцендентной трактовкой ин­теграции. Понятие о Высшей Цели неотделимо для него от че­ловеческого общества и бессмысленно без него. Отсюда и слово "социализм". Как бы ни конкретизировалось понятие блага, для всех социалистов общественное благо — высшая цель, ко­торую может иметь и должна иметь личность.

Вряд ли можно усомниться, что интеграция индивидуумов задевает какие-то глубоко лежащие струны в душе человека, вызывает сильнейшие эмоции. Это хорошо известный в психо­логии факт. Эффект интеграции мы встречаем как со знаком плюс, так и со знаком минус. Со знаком минус он описывает­ся такими словами, как "эффект толпы", "массовый психоз". Со знаком минус мы оцениваем такие аспекты интеграции, как снятие личной ответственности, экстаз подчинения, отказ от бремени свободы. Упоение властью, с другой стороны, также имеет, по-видимому, в своей основе явление интеграции. Опи­сывая эффект интеграции со знаком плюс, говорят о "чувст­ве локтя товарища", о "радости быть членом коллектива" и т. д. Индивидуализированные личностные связи – отношения дружбы и любви, основанные на тесном духовном общении, также относятся к эффектам интеграции, которым всегда при­писывается знак плюс.

Из этого перечня разнообразных аспектов интеграции можно сделать вывод, что и социалистические тенденции могут при­водить как к положительным, так и к отрицательным резуль­татам. Это мы и наблюдаем в действительности. Лишь привер­женность к идее интеграции безусловно роднит все социали­стические течения, являясь источником их энергии и проявляя наибольшую устойчивость по сравнению со всеми остальными чертами теории и практики. Особенно наглядно это видно на примере истории советского государства. Идеи свободы, ра­венства, демократии, которые содержались в исходном учении наряду с идеей социальной интеграции (стоявшей во главе угла: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"), растерялись по доро­ге. Осталась одна интеграция. При данном мною пока опреде­лении социализма современная коммунистическая государст­венность должна быть причислена к одной из его форм - тота­литарной форме. Тоталитаризм — это варварская, уродливая форма социализма, когда интеграция индивидуумов достига­ется ценой такого насилия над ними, в результате которого они теряют свою человеческую сущность: сначала возможность, а затем и способность к творчеству, к полноценной духовной жизни.

Россия, Китай, Куба... Мы видим, как социалистические ре­волюции неизменно приводили к тоталитарному строю. С дру­гой стороны, когда социалистические партии приходят к власти в североевропейских странах мирным парламентским путем, они не спешат называть свои страны социалистическими. Так что социализм, называющий себя социализмом, существует пока лишь в форме тоталитаризма. Это заставляет нас задать вопрос:

Возможен ли нетоталитарный социализм?

Современные тоталитарные системы порождены марксистской, а не какой-либо другой формой социализма. Поэтому в поисках пути к нетоталитарному социализму мы снова возвращаемся к анализу марксизма, чтобы исследовать как причины его успеха, так и корни тоталитарно-социалистического варварства.

Прошло более ста лет с момента возникновения марксизма, а он и по сей день остается самой активной и, наверное, самой распространенной формой социализма - даже исключая тота­литарно-социалистические страны, где он навязывается насиль­но. Какие же черты марксизма обеспечили ему это положение? Общепризнанно, что ни одно предсказание Маркса не сбылось. Почему же так много людей упорно называют себя маркси­стами?

Ответ на второй вопрос заключается, как мне кажется, в том, что сами марксисты (хотя они в этом и не склонны признаваться) относятся к марксизму именно как к религиозному учению, а не научной теории. Если все (пусть — многие) предсказания теории оказываются ложными, то от теории не остается ничего. И в этой ситуации люди обычно меньше всего склонны держаться за имя создателя теории. Скорее, они стремятся откреститься от него, стремятся подчеркнуть, что теперь они создали или создают новую теорию, которая, в отличие от старой. дает правильные предсказания. Напротив, когда речь идет о целевой установке, лежащей в основе религии, люди склонны связывать ее с именами первых, самых древних основателей. Древность религии идет ей на пользу. Она доказывает, что ее целевая установка свойственна природе человека, играет роль в истории человечества. Время освещает Высшую Цель, делает ее традиционной. Религиозная преемственность поколений несет в себе идею интеграции: интеграции во времени.