Иногда оно светится
Шрифт:
И опять он ничего мне не ответил. Я даже поднял было руку чтоб положить ему на спину, но вспомнил, как он реагировал на любое мое прикосновение и поспешно опустил ее.
«Ненависть съест тебя, — прошептал я про себя, — Малыш, ты еще не знаешь, как едок ее яд.»
— Наверно, мне надо сказать тебе еще кое-что, пока ты меня слушаешь, — он сидел с каменным лицом, чертова горгулья, — Планета, на которой мы сейчас находимся, почти сплошь покрыта водой. Сбежать отсюда некуда. Кроме этого маяка, где мы с тобой сидим сейчас, тут практически нет твердой земли. Целая планета воды. У нее даже нет названия, только индекс, который я все равно не помню. Смешно, верно? Ладно, можешь не смеяться. В общем, мы с тобой тут одни. В шкафу у меня не прячется имперская разведка и я не собираюсь заковывать тебя в оковы чтобы пытать в мрачных подземельях этого маяка. Я не беру в плен детей. Да, фактически ты считаешься военнопленным и скоро за тобой должен прибыть корабль. Скоро — это не совсем то скоро, о котором ты думаешь. Сюда редко заходят корабли, да и то чаще всего транспорты, не думаю, что ради тебя кто-то будет спешить. Мне кажется, ты не настолько важная фигура… Так что по всему выходит, что жить нам с тобой здесь не один день.
— Я не… прикоснусь к тебе, сволочь, — Котенок добавил еще что-то по кайхиттенски, но моего словарного запаса не хватило для того чтоб расшифровать и десятую часть. Но на комплимент это все равно не походило.
— Я герханец, все из-за этого? — я мрачно взглянул на него, — Ты боишься меня только из-за этого?
— Убирайся.
— Хорошо, Котенок, — я встал со стула, — Я ухожу. Можешь жить тут как хочешь. Я не буду мешать тебе.
Я вышел, осторожно прикрыв дверь. Сделал несколько четких шагов по коридору, потом тихо, ступая на носках, вернулся к двери. Не только кайхиттены умеют передвигаться бесшумно. Любой герханец в этом деле даст им сотню очков форы. Дверь моей спальни не была герметичной, а выходя, я оставил небольшую щелку. Я надеялся, он хоть как-то переменится с моим уходом, хотя бы разомнет затекшие за столько часов ноги или потянется за едой. Но он лишь сделал несколько глубоких частых вздохов и остался сидеть на прежнем месте.
— Герханец я, видишь ли… — пробормотал я под нос, — Можно подумать, я всю жизнь мечтал жить под одной крышей с варваром.
«А ведь он и есть варвар. И эти колючки, о которые ты колешься всякий раз, когда пытаешь прощупать к нему дорогу — они не убираются. Скорее можно ожидать, что кактус втянет свои шипы».
«Я не пытаюсь ничего прощупать. Я вижу напуганного до смерти ребенка, который того и гляди скончается у меня на руках! И мне плевать, кайхиттен он, землянин или герханец. Я не смогу смотреть на это».
«При малейшей возможности он всадит тебе нож под ребра. Ты же видел его взгляд.»
«Да. Взгляд ребенка, который умеет только ненавидеть и бояться. Кажется, ничему больше его не успели научить.»
«А ты, значит, сможешь?»
«Возможно».
В висках противно завибрировало, будто внутри меня кто-то смеялся.
«А ведь ты его презираешь, друг Линус. Он всегда останется для тебя примитивным пещерным человеком, ты лишь одарил его своей жалостью. А нужна ли она ему?»
«Мне жалко Котенка, а не его братьев по оружию. Потому что именно он сидит сейчас за дверью и едва не хлюпает носом, хотя отчаянно пытается выглядеть дерзко и самоуверенно. Он боится, слышишь меня?»
«Конечно, тебе его жалко. На остальных кайхиттенов все твои чувства не распространяются. Ведь не с какими-то другими варварами ты боролся на полу ванной.»
Я почувствовал страстное желание заехать самому себе кулаком в челюсть, даже костяшки стали зудеть. Остановило меня только одно — как потом объяснить Котенку, откуда взялся свежий кровоподтек на лице.
«Я вытащу его. Даже если нам осталось сидеть тут всего неделю, я открою ему глаза. Может, он увидит что-то кроме войны».
«Не захочет. Эта машина уже заправлена и сошла с конвейера.»
«Значит, я постараюсь.»
«Превратить его в домашнего питомца?»
«Нет, всего лишь сделать из него человека. Он не машина, во всяком случае пока. Я чувствую это»
«Ну что же, тогда мне остается только пожелать удачи, верно?..»
Я вернулся на кухню, взял бутылку вина и поднялся на верхний ярус. Солнце горело в зените, море разгладилось до такой степени, что выглядело как туго натянутое полотно. Обычно я не позволял себе пить до заката, но тут не сдержался — налил сразу полстакана и влил в себя быстрыми глубокими глотками. Пить так «Шардоне» — признак дурного воспитания, но я почти не почувствовал вкуса.
— По-моему, все это нехорошо закончится, — сказал я по-герхански, — Или он выведет меня из себя или я сам загоню его в могилу.
Мы разные как лед и огонь, мы не сможем отыскать связующую нить — теперь я видел это четко. С безжалостной резкой четкостью, которую может дать только оптический прицел. С другой стороны, — я вздохнул, — мне нет до него дела. Он всего лишь забавный Котенок с искалеченной жизнью, но скоро он исчезнет — с маяка и из моей жизни. И не оставит ни малейшего следа, если не считать испорченной ванны. Я пытался наладить с ним контакт? Пытался. Хотя был бы куда более прав, если бы с самого начала хорошенько пересчитал ему кости и связал. Нечего усложнять отношения пленника и тюремщика, даже если пленник не похож на пленника, а тюремщик давно забыл, что значит держать оружие в руках.
Это не мое дело.
Я сидел так до заката, почти не прикасаясь к вину, глядел на море. А на что еще глядеть здесь? Пару раз брал в руки сенсетту, но настроение не шло, вместо мелодии получалась полная непотребность. Я с отвращением спрятал ни в чем не повинный инструмент обратно.
Когда за стеклом сгустилась темнота и стало неуютно сидеть и пялиться на звезды, я спустился вниз. Есть не хотелось, но я по привычке приготовил ужин. Надо было чем-то занять руки, раз не получалось занять голову. Я открыл консервы — на этот раз с фасолью, нарезал хлеб. Хлеб был ненастоящий, обычный пресный концентрат, но я умел и из него сделать неплохое блюдо. Если заниматься чем-то долго, или отвалятся руки или научишься делать это что-то хорошо. Готовить я никогда особо не любил, но этому пришлось научиться. Есть холодные консервы каждый день — значит издеваться над собой.
Я перетер фасоль с луком, добавил концентрат сыра. Настоящего лука на маяке не было, я пускал в дело один вид водоросли, который обитал на небольшой глубине. На вкус было очень похоже. Потом пришел черед специй. Тут уже пришлось задуматься. Специй было припасено много, половина большой полки, я брал понемногу то из одной баночки, то из другой и осторожно смешивал. Со специями надо держать ухо востро. Щепоткой больше — и получится такая гадость, с которой и находиться в одной комнате будет сложно. Что ж, иногда и графу приходится примерять на себя поварской колпак…
Позади меня тихо скрипнула дверь. Я сделал усилие чтоб не повернуться.
Взял склянку с базиликом, придирчиво понюхал, слизнул несколько крупинок с крышки. Сладковато немного, но в общий букет уляжется.
Он сделал два шага. Космос, если бы не скрип двери, я бы его не услышал, Котенок и в самом деле передвигается бесшумно, когда хочет. Но я был наготове. Коридор был небольшим, поэтому он сделал только два шага. Сделай он третий — упрется мне в спину. Поэтому он замер и стоял неподвижно с минуту. Набирается решимости? Или ждет, когда подвернется подходящий момент полоснуть меня чем-то острым по шее? Отставляя на полку банку, я на секунду повернул ее так, чтобы увидеть отражение за своей спиной. Котенок маленькой тенью застыл на пороге. Полы халата, слишком длинного для него, тянулись по полу, рукава обвисли почти до колен. Я боялся сделать лишнее движение чтобы не спугнуть его, мои пальцы тронуло изморозью.
Когда мне было десять лет, мы с братом нашли лисью нору. Это было на Герхане, лисы там хоть и прижились, но человека боялись как огня и редко покидали свои убежища до темноты. Нору мы нашли случайно — кто-то из нас наступил на нее и провалился по колено в прелую листву. Нора была глубокой и темной, при всем желании мы не могли дотянуться до ее дна. Там был лисенок, маленький всклокоченный зверек, сжавшийся в комочек, только черные глазки-бусинки недовольно сверкали. Мать, видно отлучилась, оставив его на хозяйстве.