Чтение онлайн

И однажды я увидел его лицо. Я не стремился к этому, просто спустился сверху на второй ярус чтоб заглянуть на кухню и перекусить что-нибудь в ожидании ужина. Я работал почти весь день за компьютером — тестировал систему, орбитальные модули, проверял готовность своих орбитальных молний. Долгая, муторная работа. Я слишком поздно заметил, что дверь в спальню Котенка немного приоткрыта.

Он оказался на кухне. Сидя вполоборота за маленьким кухонным столом, он торопливо ел варенье и губы у него были кроваво-малинового цвета. Я шел босиком, забыв как обычно потопать ногами, поэтому он не заметил меня. Котенок глядел на банку и в его глазах его будто горели звезды из меда. Я впервые видел его если не радостным, то, по крайней мере, чем-то увлеченным. Черты его лица как-то сгладились, уже не казались такими острыми. Всегда, когда я его видел, он был напряжен, до такой степени, что даже немного дрожал. Как будто все кости сделаны из стали. Плечи вечно приподняты, взгляд — быстрый и настороженный, взгляд хищника. А тут… Я не стал открывать двери, замер. Хотя и почувствовал прикосновение стыда, похожее на прикосновение холодного и мокрого собачьего носа. Я не хотел за ним подглядывать, но вместе с тем не мог и отстраниться. Стоял и смотрел, как Котенок, держа в обеих руках бутерброд с вареньем, расправляется с ним. Видно, он старался не спешить, но не мог пересилить себя. С жадностью касался губами лакомства, поддевал языком комья сладости, едва ли не стонал от наслаждения.

Я уже хотел сказать что-то или постучать в дверь, но представил, как он посмотрит на меня. Как изменятся его глаза. Как затвердеет лицо. Как варенье, это небесное лакомство, превратиться просто в приторный консервант, намазанный на хлеб. Потому что рядом будет стоять отвратительный грязный герханец.

Я отстранился и бесшумно, как шел до того, поднялся на свой ярус. И не спускался до самого вечера.

Иногда Котенок готовил. Мы никогда не заговаривали с ним об этом, но постепенно он обвыкся на кухне, если заключенный вообще может обвыкнуться в своей камере. Чаще всего он проскальзывал туда на рассвете и поздно вечером, лишь изредка изменяя расписание в те разы, когда я оставлял что-нибудь на столе специально для него. С его слухом не составляло труда расслышать скрип открывающейся двери и мои нарочито громкие шаги. Но и я его слышал. Иногда, когда стеклянные пальцы бессонницы принимались копошиться в моем мозгу и я встречал рассвет с открытыми глазами, тупо уставившись в стекло, снизу иногда приходил звук. Скрип двери. Шагов я не слышал — в отличие от меня Котенок не собирался афишировать свои передвижения по маяку.

Готовил он лишь тогда, когда я за всеми заботами забывал заняться этим сам. Например, проводил сезонную профилактику на «Мурене» или возился с компьютером. Я с детства отличался тем, что мог забыть про еду едва ли не на несколько дней. Брат даже шутил, что у меня в желудке должно быть установлен атомный реактор, годящийся для средних размеров крейсера.

Во второй раз это получилось очень просто. Даже проще, чем я рассчитывал.

— Ты не мог бы заняться сегодня на кухне? — промычал я, потому что у меня во рту был зажат микро-резак, а руки держали провода. В тот день я занимался барахлящим трансформатором, который в последнее время стал изрядно капризничать. Когда живешь в отрыве от всего мира, приходится учиться тем вещам, в которых ничего не смыслишь. Обслуживание техники маяка, не считая терминала связи, не входило в мои обязанности, но ждать года пол техника с ближайшей станции мне не улыбалось.

Котенок молча посмотрел на меня. Он хотел по своему обыкновению проскользнуть по лестнице незамеченным, я перехватил его на пути из туалета на кухню. Услышав мой голос, он остановился. Не потому, что ему было интересно, что я скажу или он скучал по мне. Просто старался выглядеть взрослым. Взрослые никогда не убегают, когда их окликают. — У меня много работы сегодня. Тебе не сложно будет соорудить ужин?

— Ужин?

— Еду на вечер. Мне нравится твоя еда.

Он смутился. Клянусь Космосом и каждой его песчинкой — смутился! Не покраснел, конечно, но глаза на мгновенье потупились.

— Я не… человек, который готовит, — сказал он.

— Ты замечательно готовишь! — крикнул я, вновь углубляясь в провода. В тот момент я должен был чертовски походить на Лаокоона, — Пожалуйста. Клянусь, я съем все что угодно, даже если это будут подшипники с соусом из машинного масла.

Он не ответил, скользнул по лестнице и исчез. Но когда я поднялся ночью на кухню, меня ждала прикрытая крышкой тарелка. Это была похлебка, грубоватая, но весьма вкусная. Котенок не стал жалеть моих запасов, отправив туда мясо, картошку, лук и много всяческой всячины. Специи он особо не жаловал, но отдал должное соли и перцу. Я никогда не брезговал простой пищей. Иногда, когда нам не успевали подвозить на передовую припасы или транспорт снабжения превращался в ворох бесполезного хлама, мне приходилось затягивать еще туже форменный пояс или есть такое, о чем я никогда не упоминал дома.

Я вымыл посуду, на небольшом листке бумаги написал крупными печатными буквами по-имперски: «Спасибо! Было очень вкусно!», оставил на столе. Следующим утром листок не исчез, хотя по его положению я заметил, что его брали в руки и даже пытались положить на прежнее место.

В общем, кухню мы поделили. Это была нейтральная территория, где мы иногда — редко, очень редко — могли столкнуться. Котенок никогда не делал попытки проникнуть на верхний ярус или выбраться из маяка, я же со своей стороны не заходил в его комнату.

Что я чувствовал тогда? Записи не дадут соврать, мы прожили так около двух недель. Два узника — один заперт внутри каменой башни, другой внутри себя самого. Оба слишком умны или слишком устали чтобы попытаться пробить стены своей темницы. Котенок… Это было самое вздорное, непостоянное и сердитое существо из всех, что мне доводилось видеть и тем более из тех, с которыми приходилось делить кров. Маленький ночной хищник, независимый и вечно крадущийся. Жестокий звереныш со стальными когтями. Беспомощный лисенок, забывший, как убрать обратно когти.

Некоторое время я позволял себе верить в то, что под колючей, давно нечесаной шерсткой скрывается обычный ребенок, пытающийся нарочитой грубостью отпугнуть от себя всех окружающих. Такие попадаются даже среди уличных котят — вечно взъерошенные забияки, готовые полоснуть когтями всякого, оказавшегося рядом, но млеющих, когда чешешь их пальцем под ухом. Это было очень глупое объяснение, но в тот период времени оно было характерно для меня, как я понял позже.

Котенок при всем своем полугрозном-полурастерянном виде никогда не был домашним котенком. Это был воин. Настоящий, прирожденный, что бы я ему на счет этого не говорил. Некоторая мягкость, которую не так-то легко было нащупать, компенсировалась изрядным хладнокровием. Я никогда не сомневался, что у него хватит и выдержки и умения вспороть горло или живот упавшему или всадить разряд из логгера между лопаток. Его нельзя было считать настоящим ребенком.

Иногда я представлял его таким, каким он стал бы, не попадись на его пути старый, выживший из ума граф. Он стал бы грозой колоний этого сектора. Его имя, которого я так и не узнал, наводило бы трепет на все имперские приграничные гарнизоны. Из него получился бы настоящий боец. Решительный, проворный, как рысь, со взглядом, быстрым и смертоносным, как орбитальные логгеры. Дремала в нем эта тускло блестящая искорка, которую я с удовольствием рассматривал, огонек, сигнализирующий о том, что к его обладателю нельзя поворачиваться спиной.

Котенок… Глупый, глупый граф. Ты решил поиграть с опасной игрушкой, которая куда опаснее, чем граната с выдернутым предохранителем или неисправный логгер. Это не сбитый с толку и опозоренный мальчишка, это почти сформировавшаяся машина для уничтожения, очень надежная и эффективная машина, надо сказать. Я вспоминал его взгляд, движения, скупые жесты. И чем больше вспоминал, тем яснее мне становилось, что все, что я принимал за растерянность или смущение, было не более чем маскировочной сеткой, наброшенной на боевой механизм. Изумрудный взгляд, вскинутые или нахмуренные брови — все это было ложью. Рассчитанной абсолютно правильно.

Стареющий граф известного рода, в прошлом известный рубака, бретер и поэт, ныне отбросивший все изгнанник и спивающийся философ-одиночка. Человек, запертый по доброй воле на крошечном островке. Давно забывший, что значит понимать самого себя. Герханец. Что лучше сработает против него, чем старающийся быть грозным и взрослым мальчишка, который на самом деле внутри беззащитен и лишь ждет поддержки чьей-то сильной руки? Этот человек ничего не сможет противопоставить этой красивой легенде, приторно-банальной, как полусгнивший леденец. Он слишком ван-Ворт.