Чтение онлайн

Подо мной осталась крупная астагония — странный, растущий из камней куст, с многочисленными длинными ветвями и множеством растопыренных плоских листьев. На конце каждой ветви виднелось утолщение размером с некрупную шишку, тоже коричневое и пористое на вид. Рядом с астагонией мелькнула серебристая рыбья спинка, но еще прежде чем рыба успела коснуться носом одной из «шишек», растение выбросило из переплетения своих ветвей узкий тонкий хлыст. Рыба успела трепыхнуться, но она приблизилась слишком быстро — хлыст оплел ее, сдавил и утащил за собой прежде, чем она успела сообразить, что происходит. В холодных рыбьих глазах не отразилось ничего похожего на предчувствие смерти, две светлые плошки не изменили выражения. Астагония зашевелилась, видимо переваривая добычу, потом ее щупальца-ветки снова распростерлись во все стороны, спрятав в своей глубине смертоносный хлыст. На самом деле это было не растение, а мелкий морской хищник, промышляющий некрупной рыбой да прочей донной мелочью. Проплывая над ним, я шлепнул его ладонью по веткам, мгновенно вылетевший хлыст ударился о предплечье, обтянутое гидрокостюмом и убрался обратно. Добыча была великовата.

Когда-то, когда я только прибыл сюда, я спросил полковника, часто ли он погружался с аквалангом.

— Всего несколько раз, — ответил он, — Да и то по необходимости, когда надо было осмотреть корабль. Я не в том возрасте чтобы болтаться в воде, как рыба. Кроме того, этого совсем не безопасно. Вы человек молодой… Но все-таки следите… Шнырьки, репперы… Весьма гадкие штучки могут встретиться. Будьте осторожны.

Я согласился с ним. Хотя в тот момент своей жизни я редко делал что-то, с чем можно было связать слово «осторожно». Засыпал с заряженным логгером на груди. Пил вино, сидя на узком карнизе. Играл в «русскую рулетку» со старым ружьем полковника. Теперь я удивляюсь не тем вещам, которым делал, а только тому, что делал их — и оставался жив. Видно, старик Космос считал, что я сделал еще не все, что полагалось. На втором или третьем погружении я едва разминулся с голодным шнырьком и спасло меня тогда только то, что я не успел далеко забраться от маяка. Потом была встреча с глубоководным тритоном… Судьба или что бы то ни было хранила меня. Может, само море.

Зашевелился на дне самос — завидев меня издалека, он беспокойно поднял вверх свое бронированное свиное рыло с вечно любопытными глазами-бусинками и стал ерзать на песке. Морской падальщик, чистящий дно от чьих-то обедов и завтраков, он сам был до забавного трусоват и если видел что-то, движущееся по направлению к нему, старался проворно улизнуть или закопаться поглубже в песок, выставив треугольную, серого цвета, бронированную спину.

— Бу! — сказал я ему, стукнув слегка по носу рукоятью ножа. Врядли он что-то услышал из-за загубника, но прикосновение почувствовал — в страшной панике стал закапываться, поднимая вокруг себя густые клубы песка. А ведь случись со мной что — попади я в зубы стае взрослых репперов или в объятья к голодному шнырьку — он первый пришел бы чтобы урвать свою долю. Самос чувствует падаль на расстоянии в несколько километров и тогда он несется к ней по дну, забыв про все опасности. Паскудное животное. Я видел много людей, похожих на него. Таких, которые кажутся безвредными на первый взгляд, но потом первые вонзают в спину узкие длинные зубы. Как только чувствуют, что ты пошатнулся. Что ж, в море правят те же правила, что и за его пределами, но здесь все равно как-то проще и честнее. Самос с удовольствием придет чтобы выесть мне глаза и сорвать кожу, но он, по крайней мере, уж точно не станет признаваться мне в дружбе.

На душе с утра было неудобно. Странное чувство — не боль, не предчувствие, а просто какое-то неудобство — как будто в доме, где живешь много лет, обстановка которого привычна тебе и знакома до мелочи, вдруг повернули по-новому шкаф или передвинули кресло. Все то же самое, но появляются новые углы, на которые то и дело едва не натыкаешься. Неудобно.

Проснуться раньше Котенка у меня, конечно, не получилось. Когда я открыл глаза, его уже не было рядом со мной, лишь примятая простыня указывала на то, что его присутствие мне не померещилось. И еще написанное на той же бумажке, на которой раньше был «ужен» слово «Сволоч». Котенок очень быстро схватывал новые слова и выражения, но в вопросе нецензурной лексики оставался удивительно консервативен.

— Кажется, меня опять подозревают в покушении на невинность, — вздохнул я, теребя в руках бумажку и глядя на эту корявую, тщательно написанную и горящую возмущением «сволоч».

«Где ты, Линус-Два? — спросил я, летя над песчаным ландшафтом и раздвигая рукой густые кусты водорослей, — Почему не зубоскалишь?» Но знакомого голоса я не услышал. В последнее время он почти исчез, лишь изредка доносился и был тих, как первый осенний ветер — словно в старинном радио-приемнике начала садиться батарейка. Он даже никак не прокомментировал нашу с Котенком совместную ночевку. Привык?..

Я вспомнил ощущение тепла, разливающееся между лопаток, когда я лежал, касаясь спины Котенка своей. И… Я не пытался себя обманывать. Меня тянуло к нему. Я слишком долго успел прожить в обществе самого себя, я научился понимать себя, как техник, копаясь в печатных платах, учится понимать сложный компьютер. А обманывать себя — самое беспокойное, долгое и бесполезное занятие. У меня был опыт в таких делах. Но еще я знал — я никогда не проснусь к нему так, как мог бы. Скорее море высохнет и упадет маяк, чем я позволю себе что-то, что он расценит как сексуальное внимание. Эта мысль засела во мне с самого начала серебряной мучительной иглой. Тем более мучительной, что я понимал — каждый день с ним, в его обществе, каждый взгляд в его глаза, каждое брошенное им слово — все это притягивает меня, крепче, чем самое крепкое силовое поле. Все чаще, говоря мысленно сам с собой, я представлял, что говорю с ним. Может, поэтому и ушел Линус-Два, древний старый голос, который умел в нужное время что-то нашептать — он почувствовал, что у него уже есть замена.

«Он улетит, уже скоро, — говорил я сам себе, ведя рукой в резиновой перчатке по дну, — А ты останешься, старый дурак. Только не надо слов про любовь. Ты уже не веришь в нее, не стоит обманываться. Просто он молод и хорош. Да, очень хорош. Ты бы заметил его даже на Герхане, что уж говорить теперь, когда ты столько времени не видел никого кроме рыб. И его тянет к тебе точно также, как тебя тянет к нему. Может, безотчетно, он сам этого не замечает, но притяжение это постоянно растет. Он может не выдержать, понимаешь ты это? Он воспитан на том, что такое притяжение хуже смерти, позор, который не отмыть ничем, даже кровью. Это не просто его вера или традиции его чертового клана, это часть его самого. А тут являешься ты, престарелый Дон Жуан. В твоих жилах кроме прокисшего вина еще осталась романтика, ты всю жизнь ошивался в родовых замках и дворцах, твои манеры, черт бы их побрал, так и остались безупречны. Ты умеешь производить впечатление и сам знаешь об этом. Людей тянет к тебе. Молодых девушек, знойных стареющих дам, самовлюбленных светских львиц. Шарм и порочность — два цвета родовой печати ван-Вортов. Сколько человек было влюблено в тебя? Ты не помнишь и половины их имен. А ты умел это — парой фраз, взглядом, одним прикосновением свести человека с ума, повести за собой. Когда ты являлся на прием, на тебя всегда смотрели так, как можно смотреть на шедевр великого художника, выставленный в галерее. Ты замечал это, конечно. Галантный кавалер с безупречной репутацией и славой одного из лучших пилотов Галактики, всегда идеально выглядящий — как цветная гравюра в родовом замке — до неприличия внимательный, бродящий на самой грани дерзкой саркастичной язвительности, опьяняющий окружающих одним только взглядом… Что перед тобой юный варвар, который краснеет если ты ему просто подмигнешь? Бесхитростный, далекий от всей этой, проевшей меня до кости, родовой позолоты. Как там у Обуялова?..

Отгорело. Молитва — смешок

Стружки золота мотыльками

Садятся покорно у каменных ног

Тень густую бросает золоченый сапог

Веками, веками, веками…»

Позолоту нельзя сжечь. Наверно, он знал об этом.

Вдалеке что-то мелькнуло между камнями. Реппер? Слишком много водорослей и слишком изъедены временем подводные скалы, не разглядеть. Скорее, просто молодой угорь резвится у дна. Но все-таки какое-то неприятное колючее течение прошло по пальцам. Мерзкая это штука — реппер, особенно когда у дна. Ближе к поверхности они становятся неуклюжи, гибкое тело не находит за что зацепиться, а у дна они шныряют как маленькие торпеды. Первое знакомство с реппером едва не стоило мне пальца.

Я дошел до самой оконечности жемчужной колонии, она была невелика, убедился в том, что дальше начинается голый песок и снял с пояса специально припасенную сетку. Собирать жемчужницы было непросто, да еще и без резака — они намертво сцеплялись между собой, прилипали к камням, да так, что я сразу порезал в дюжине мест перчатки. Поспешность тут была не помощник. Я стал работать медленнее и аккуратнее. Сетку, повозившись, закрепил на поясе, так, чтоб горловина была открыта, одной рукой подцеплял приставшие к камню жемчужницы, другой осторожно отделял их ножом. Острое лезвие с неохотой справлялось, приходилось применять силу. Много я решил не брать, двух-трех дюжин Котенку хватит надолго. Пусть даже не в каждой жемчужинка, хорошо если в одной из десятка — и то неплохо. Если будет время — просверлю их в мастерской и продену сквозь них цепочку, получится довольно милое украшение. А если найти подходящий кусок меди или серебра… Хотя нет, заколку Котенок носить не станет. Да и в любом случае, что ни сделай, жемчужины отберут в карантине. Подарок военнопленному от имперского офицера? На Земле скорее удавятся, чем пропустят такое. Я без всякой причины ткнул ножом слишком сильно, одна из жемчужниц хрустнула, обнажая слюдянистые белесые внутренности. Жемчужины там не было.

Ладно, пусть отберут. Пусть заберут хоть все, я наловлю жемчужин и отправлю их через знакомых — тех, которые у меня остались, из числа надежных, они найдут Котенка уже там и передадут. Пусть у него останется память.

«Память о чем? — прошелестел Линус-Два, — О глупом графе, падком на мальчиков, который живет как космический отшельник, на своем маяке?.. К чему? Он тебя и так не забудет.»

«Я знаю. А лучше бы забыл. Мы уже никогда не встретимся — за пределами этой планеты, а если вдруг случится так, что встретимся, это будет уже совсем другой граф ван-Ворт и совсем другой Котенок.»

«Разумеется».

Но я знал — не встретимся. Больше никогда. Я буду жить здесь, один, посреди океана, до тех пор, пока смерть, уставшая ждать, не коснется моего плеча сухим твердым пальцем. У меня отличное здоровье, я могу прожить и больше сотни лет. Самое скверное — рано или поздно меня отзовут. Или пришлют дублера. А я не хотел бы умирать где-нибудь кроме этой планеты. Хотя выбирать место для смерти — роскошь…

А Котенок постарается меня забыть и я буду рад, если у него это выйдет. Карантин, потом исправительный комплекс — и новое гражданство, новая жизнь. Он будет дышать воздухом, который никогда не вдыхал раньше и видеть людей, которые уже ничем не будут напоминать ему меня. Может, он еще будет рефлекторно вздрагивать при виде герханцев, но скорее всего лет через пять все события на старом маяке окажутся в подвалах памяти, заваленные тяжелыми грузными обломками уже других, более нужных воспоминаний. Да и я уже к тому времени все позабуду, его лицо смажется, утратит четкость, покроется матовой пленкой прошлого. Я буду его помнить, может, вспоминать долгими осенними вечерами, когда делать нечего кроме как сидеть, пить вино и смотреть на тусклое, цепенеющее с каждым днем море. Но рано или поздно он забудется — дерзкий маленький варвар с длинными волосами и взглядом неприрученного лисенка, в котором больше тоски, чем злости. Все забывается…