Чтение онлайн

— Я. И мои служебные обязанности держали меня безотлучно при Главной ставке. По какому же случаю мог я попасть в... куда это вы сказали?

— Это было в связи с делом в Курландоне, — пояснил я.

Тут Алексей Алексеевич точно застыл.

— Вы можете рассказать мне, что именно там произошло? — спросил он после долгого молчания. — Я знал только официальную версию: бунт, восстание. Я не мог проверить ее через голову французского командования. Я бросился хлопотать об их помиловании, но они уже были расстреляны. Что же именно там произошло?

Вот вкратце что произошло весной 1915 года в Курландоне, на Эне.

В эту тыловую деревню была приведена на отдых рота нашего полка. Группа русских пошла посидеть в таверну. Входит сержант и приказывает им уйти. Сержант был пьян, на него не обратили внимания. Тогда он подходит к одному из русских и ударяет его кулаком в лицо.

И тут дело сразу получило роковой оборот.

Сержанту дали по зубам. Он вызвал карауйьную команду и приказал арестовать всю компанию. Но караульная команда почти целиком состояла из русских. Они не пожелали арестовывать своих товарищей. Поднялся шум. Солдаты кричали, сержанты свистелhvb свистки. Однако все могло бы еще обойтись, если бы в дело не вмешались офицеры. Это были кадровые офицеры из Сиди-Бель-Абесса. Они стали звонить по телефону. Тотчас собрался военно-полевой суд. Восемнадцать русских волонтеров были приговорены к двадцати годам каторги и девять — к расстрелу. Среди девяти были организаторы волонтерства — Николаев и Гельфанд. Когда их ставили к столбу, они кричали: «Да здравствует Франция! Долой Легион!»

Об этом деле узнали в Париже. Кто-то сделал запрос в парламенте. Правительство почувствовало себя неудобно. Оно сочло нужным как-то успокоить нас.

И вот в однр прекрасное утро из всех рот вызывают русских волонтеров, привозят в лесок между Борье и Понтавером, где проходила наша вторая линия, и объявляют, что нас хочет видеть сам командующий армией., генерал Франшэ д’Эсперэ. Сейчас он приедет.

Действительно, из-за поворота дороги стали подходить автомобили со штабными флажками. Они привезли много гостей.

Первыми, кого я увидел со своего места в строю, была молодая рыжеволосая дама в элегантном костюме защитного цвета и господин в костюме полувоенного покроя, в фуражке русского образца и в русских сапогах. Товарищ, стоявший-в строю позади меня, шепнул, что дама — русская аристократка, а господин — крупный киевский сахарозаводчик.

Трудно было понять, что нужно этим гостям. Не сказав нам ни единого слова, ни даже «здравствуйте», они бросились осматривать норы, в которых мы жили, потом молча уставились на нас.

Затем подкатила группа французских офицериков — все молодые, элегантные, усики кольчиком, монокли в глазу. Это были маменькины сынки, каких бережно прячут в штабах, дабы они могли, не растрачивая себя ни на какие другие дела, целиком отдаться заботам о сохранении своих шкурок.

Но вот подкатил еще один автомобиль — большой, штабного типа.

Сопровождаемый адъютантами и бородатым русским полковником, человеком могучего сложения, вышел сам генерал.

Командующий армией был невелик ростом, коренаст и широкоплеч. На вид ему было за пятьдесят, волосы того цвета, который французы называют соль с перцем, щеки красные, туго налитые, туго завинченные большие армейские усы, черные глаза.

689

23 В. Финк

Фамилия — вот все, что у него было аристократического. Со своей внешностью он вполне сошел бы за сверхсрочного фельдфебеля в провинциальном гарнизоне. Но он был графом и генералом и командовал армией.

Вот он стал' обходить строй. Останавливаясь то перед одним, то перед другим из нас, он спрашивал:

— Иль я манже? Манже... Манже...

Он, произносил эти слова с каким-то странным, не французским акцентом, коверкая их, и слишком громко, как иногда разговаривают с иностранцем, который не понимает вашего языка. Он делал при этом обеими руками такое движение, точно бросал себе что-то в рот.

— Манже... Манже... — все повторял он. — Иль я манже?

Легионеры отвечали, что еда есть.

Генерал удовлетворенно кивал головой.

— Пай?.. Иль я пай? Пай1 Куше!.. — опять с варварским акцентом спрашивал генерал и помогал себе жестами: склонив голову набок и подложив под нее руку, он закрывал глаза, изображая спящего. — Куше?.. Пай? Иль я пай?..

Услышав в ответ, что и соломы для спанья тоже хватает, генерал опять удовлетворенно кивал головой и опять проходил дальше.

Было что-то комическое и вместе с тем оскорбительное и отвратительное во всей этой сцене.

Многие из нас окончили университет в Париже, другие ушли в армию со студенческой скамьи. Мы сдавали экзамены на французском языке, по-французски писали и защищали диссертации. Зачем же генерал разговаривал с нами на каком-то ломаном, беспомощном наречии, как если бы он попал куда-нибудь в глубину Экваториальной Африки и старался подделаться под тамошний язык? И зачем он расспрашивал нас о соломе и баранине, когда между ним и нами была кровь наших товарищей, расстрелянных по его приказу за то, что, как сыны России, они протестовали против навязанной нам унизительной службы в Легионе? При чем тут солома, и при чем тут мороженая баранина, и при чем тут барынька, сахарозаводчик и маменькины сынки? Вот они все сбились в кучу и рассматривают нас, раскрыв рты, как дети, которые попали в зверинец и впервые видят настоящих, живых зверей.

Их присутствие придавало генеральскому смотру опереточный характер, что было особенно тягостно, потому что этим смотром как бы завершалась курландон-ская трагедия.

Однако, когда человек пять ответили утвердительно на вопрос о том, есть ли манже, а другие пять-шесть подтвердили, что есть и солома для куше, генерал обернулся к своей свите и самым веселым тоном воскликнул:

— Mais ils sont heureux, ces gaillards! (Да им чудесно живется, этим ребятам!)

Он направился к автомобилю и уехал. Уехал также русский полковник, уехала русская дамочка, уехал сахарозаводчик, уехали маменькины сынки. Жизнь могла наконец продолжаться, и нас развели по ротам...

— Безобразие! — с чувством воскликнула Наталья Владимировна, когда я закончил свою историю.

— Это еще как сказать! — заметил Алексей Алексеевич.—Сам Франшэ, несомненно, считал, что обошелся с волонтерами как нельзя лучше. Помилуйте, приехал, спрашивал, есть ли ?да, есть ли солома. Что еще надо? Не генерал, а отец солдату! Родной отец!.. Ты, Ната-шечка, не обижайся только, но я тебе все-таки скажу, что в военном деле ты еще не разбираешься. Муж у тебя гвардейский офицер, академию кончил, до генерала дослужился, а ты понимаешь в военных делах не больше, чем новобранец. Уж ты не сердись на меня, Ната-шечка!

Но Наталья Владимировна и не сердилась, она, видимо, не претендовала на авторитет в военных делах. Она только спросила:

— Значит, он просто солдафон?

— Во-о-от! Во-о-от! — с радостной улыбкой протянул Алексей Алексеевич.—Ты сказала самое главное. Все они принадлежали к солдафонской школе. Война была большая, а они люди мелкие, фельдфебели с генеральскими звездочками. Чем прославился Франшэ? Несколькими проигранными сражениями и приказом о том, чтобы приговоры военно-полевых судов приводились в исполнение немедленно, не позже, чем через двадцать четыре часа после вынесения. А как иначе мог он поддерживать дисциплину в армии? Говорить с солдатами? А что он им скажет? Да он, Наташечка, никаких слов и произнести не сумел бы, кроме как куше и ман-же. Это весь его словарь. Он даже уверен, что солдат и сам ни о чем другом не мечтает. Он солдафон. А почему великий князь Николай Николаевич восстановил в 1915 году порку солдат в русской армии? Потому, что' он с ними говорить не умел. Не было слов. То есть слова-то были, но не у него. Пришла революция и нашла все слова, и солдаты их понимали.