Чтение онлайн

Озабоченность официальной Москвы судьбой русскоязычных неграждан в Латвии и Эстонии стала после 2004 г. фактором отношений России и ЕС. В то же время Москва гораздо спокойнее относится к положению соотечественников в Туркмении и других странах Центральной Азии. Сказывается различие объемов и качества экономических и военно-политических интересов России в различных регионах постсоветского пространства. Тем не менее можно утверждать, что возврата к практике XVIII–XIX вв., когда Россия не только провозглашала, но и реализовывала «право на защиту» единоверцев в Польше и Османской империи, уже не будет.

К рубежу 2000 г. российское общественное сознание свыклось с фактом существования независимых от России государств. Возможно, Украину в России до сих пор не считают такой же «заграницей», как, например, Польшу, но ее безусловно внутренне признают как отдельное самостоятельное государство. То же самое, но в еще большей мере относится к неславянским государствам СНГ.

Происходит постепенное разведение понятий русский и российский, из которых только последнее однозначно ассоциируется с Российской Федерацией как государством. Произведенная в 2000 г. (позже остальных стран СНГ) замена внутренних паспортов СССР на паспорта Российской Федерации позволила персонально определить состав населения. Утвердилась норма, в соответствии с которой русский гражданин Казахстана или житель Крыма – иностранец, в то время как российский казах (или украинец, или узбек) – свой.

Прагматик Путин становится идеологом умеренного российского национализма. В начале его правления Москва была увешана плакатами Государственной налоговой службы, убеждавшими граждан, что «им не на кого надеяться, кроме самих себя». Четыре года спустя на инаугурации при повторном вступлении в должность Путин подчеркивал: «Мы достигли всего только сами»54. Шок краха, распада, катастрофы в основном преодолен. Традиционный имперский синдром остался в прошлом. Россия обустраивается в новых границах. К ее лидерам пришло ощущение первых успехов. Уверенные в себе, в своих силах, они демонстрируют национализм успешных людей – в отличие от шовинизма низов. Они ведут дела, опираясь на личный успех, выраженный в быстро сколоченных состояниях, испытывая иногда (в общении с иностранными чиновниками) превосходство на персональном уровне. Собственных граждан они призывают ориентироваться прежде всего на самих себя. Дело России – это сама Россия.

Эту формулу можно повернуть и иначе: российские дела – это исключительно дела самой России, посторонних просят не беспокоиться55. Иностранцев скупо благодарят за помощь в 1990-е годы и вежливо рекомендуют больше не вмешиваться: Россия, говорят им, встала на ноги, в состоянии разобраться со своими проблемами самостоятельно. Хорошо известна аллергия президента Путина на критику из-за рубежа его политики в Чечне. Начиная с 2002 г. российские власти побуждают западные организации свертывать программы развития демократии в России. Добровольцам «Корпуса мира» было предложено завершить свою миссию; представитель профсоюзного объединения АФТ-КПП, работавшая с российским профсоюзом угольщиков, не смогла вернуться в страну; в 2004 г. появились проблемы у Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) и Британского совета. Еще до «оранжевой революции» на Украине Кремль взял курс на свертывание деятельности иностранных фондов, занимающихся активной социальной и политико-просветительской деятельностью56.

В отличие от официального национализма (патриотизма) национализм социальных низов, люмпенизированных слоев общества отличает жгучая ненависть к «инородцам». В 1990-е годы в российском обществе дали ростки семена фашизма, расизма, шовинизма, распространились многочисленные фобии57.

Итак, в начале XXI в. перед вышедшей из имперского состояния Россией встала задача построения национального государства. Для того чтобы решить эту задачу, необходимо формирование полиэтничной, но единой российской нации. Единство этой нации, в свою очередь, будет основываться не на «дружбе народов», а на развитом гражданском обществе и функционирующих институтах современной государственности.

Советская внешняя политика формировалась под воздействием идеологических мифов, практических интересов государства и имперских амбиций правителей. Мессианизм, писал Александр Яковлев, сочетался в ней с жестким прагматизмом58. Андрей Грачев говорил о двух внешнеполитических ипостасях СССР – МИДе и Международном отделе ЦК59. Как бы то ни было, однако вплоть до 1991 г. не только внешняя политика, но и все внешние сношения страны были делом государства. Внешняя торговля была монополизирована государством в апреле 1918 г. Так называемые общественные организации, составлявшие по Конституции 1977 г. «политическую систему СССР», функционировали под жестким контролем КПСС – «руководящей и направляющей силы общества», «ядра его политической системы». Это «чуткое руководство» распространялось и на миротворческую (а по сути – на всю) деятельность Русской православной церкви.

Внутри советской системы, разумеется, существовали различные корпоративные интересы. Но, во-первых, после сталинской унификации они были приведены к общему знаменателю, а во-вторых, существовал непререкаемый системный арбитр – ЦК КПСС и партийные комитеты нижестоящих уровней. Интересы столпов советской системы – собственно партийной верхушки, хозяйственных руководителей, командования вооруженных сил, руководства органов безопасности – согласовывались в рамках единой «корпорации КПСС» и реализовывались в соответствии с принципами партийной дисциплины. Внутренние конфликты, когда они случались, обычно разрешались в недрах системы, не выходя на поверхность60. К внешнему миру был неизменно обращен плоский и непроницаемый, как Кремлевская стена, фасад высшей власти.

МИД в этой системе – по традиции, заложенной еще при Ленине, – был одним из наиболее «партийных», «идеологически выдержанных» и при этом одним из наиболее профессионально компетентных министерств. Непосредственно общаясь с «представителями чуждых классов и идеологий», его сотрудники были обязаны не только реализовывать государственные интересы, но и являться при этом «бойцами идеологического фронта».

Перестройка и гласность положили конец монополии КПСС на власть и, соответственно, на международные контакты. Уже с 1986–1987 гг. несходство интересов различных социальных групп вышло на поверхность, а КПСС утратила функцию медиатора. После этого уход КПСС и крах системы оставались лишь вопросом времени. Пока внешний мир, восхищаясь Горбачевым и культивируя его, следил за противостоянием горбачевских реформаторов и партийных консерваторов, внутри гибнувшей системы вызревали силы, способные опрокинуть и тех и других.

Эти силы стали выходить на Запад напрямую. Ельцин, еще будучи председателем Верховного Совета РСФСР, пытался установить личные контакты с президентом США и главами правительств стран Западной Европы. Он предложил собственный многовариантный план урегулирования территориального спора с Японией. От имени РСФСР Ельцин подписывал договоры с другими союзными республиками, также провозгласившими свой суверенитет, в том числе с Украиной, Казахстаном, республиками Прибалтики. Экономисты-реформаторы, добивавшиеся «согласия на шанс», также действовали самостоятельно. Тем не менее вплоть до осени 1991 г. США, а вслед за ними остальной западный мир продолжали делать основную ставку на Горбачева.

Недолгий период двоевластия Союза и России (1990–1991 гг.) сменился своеобразным двоевластием внутри выделившейся из СССР Российской Федерации, где президент Ельцин был вынужден делить власть с Верховным Советом (1991–1993 гг.). В руках президента, однако, была реальная власть, в том числе контроль над силовыми ведомствами, финансовой системой и официальными внешними сношениями. После 1993 г. Запад сделал на Ельцина еще большую ставку, чем ранее на Горбачева. Ельцин как политическая субстанция оказался фактически тождественным экономической реформе, политической демократизации, сближению с Западом и т. п.

Хотя ельцинская Россия и не являлась демократией, она была довольно плюралистична. В начале 1990-х годов стали говорить о «многоподъездной дипломатии». Политолог Вячеслав Никонов ввел в оборот образ многобашенного Кремля. Роли «башен» играли: Ельцин и его ближайшее окружение («семья»), реформаторы (в том, что касалось финансов и экономики), армия и спецслужбы. Кроме того, определенные – и не только пропагандистские – возможности имелись у политической оппозиции в парламенте, у нарождавшегося бизнес-сообщества, у региональных элит.