Чтение онлайн

Комментарии

А. Панкратов. Л. Н. Толстой в гостях у В. Г. Черткова (От нашего корреспондента).
– Русское слово, 1908, 11 (25) сентября, No 209. Александр Саввич Панкратов (1872-1922), журналист. Встречался с Толстым 11 сентября 1909 г.

1* "Разговор с прохожим" (т. 37). 2* Закон от 9 ноября 1906 г.
– часть столыпинской аграрной реформы. Разрешил крестьянам выход из общины на хутора и отруба. 3* "Ответ польской женщине" 12 сентября 1909 г. был послан редактору "Журнала для всех" В. А. Поссе. 4* "Письмо студенту о праве" (т. 38) и "О науке. Ответ крестьянину" (т. 38). 5* Статья "Учение Лао-Тзе" (т. 40). 6* Евгения Эдуардовна Линева (1853-1919), певица и собирательница народных песен, встречалась с Толстым 14 сентября 1909 г. 7* 13 сентября скрипач Борис Осипович Сибор (1880-1961), виолончелист Абрам Ильич Могилевский и А. Б. Гольденвейзер исполняли в присутствии Толстого трио Гайдна, Бетховена и Аренского (см.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого, с. 324-325). "Играли... превосходно", - отметил Толстой в дневнике (т. 57, с. 138).

"Голос Москвы". Ф. Тищенко. Л. Н. Толстой у В. Г. Черткова

– Узнаете ли Вы меня, Лев Николаевич? - Как же, знаю, - проговорил Л. Н. и добавил: - Вот Владимир Григорьевич сказал, что вы приехали... Я отрекомендовал Льву Николаевичу своего молодого спутника как большого любителя литературы и человека, который очень желал видеть его. - А зачем меня видеть?
– сказал Лев Николаевич резко, почти с гневом. Что за польза из того, что кто-нибудь из нас любитель литературы? А я вот всю литературу забыл, и что сам писал - все забыл. Я думаю теперь только о том, как бы лучше прожить остаток жизни. Вот сегодня приехал ко мне старик. Не знает литературы, а мы с ним наговорились до слез... - Извините меня, Лев Николаевич, - сказал я, - но вы и теперь мне кажетесь человеком, всей душой преданным литературе, живущим больше всего интересами литературы, не перестающим ей служить... - Как так? - Ведь вы и теперь все пишете и пишете. Будет ли это письмо к индусу или письмо к польке по польскому вопросу - все это не что иное, как своеобразная литературная деятельность в широком смысле... Вы собираете изречения мудрецов... - Да, вы так понимаете...
– проговорил Лев Николаевич и замолчал, по-видимому согласившись со мной. Еще две-три фразы, и Лев Николаевич оставил меня, присоединившись к одной из дам.

Комментарии

Ф. Тищенко. Л. Н. Толстой у В. Г. Черткова.
– Голос Москвы, 1909, 12 сентября, No 209. Федор Федорович Тищенко (1858-?), украинский писатель, постоянный корреспондент Толстого.

"Русские ведомости". Приезд Л. Н. Толстого

Вчера Лев Николаевич снова прибыл на очень короткое время в Москву проездом из Крекшина обратно в Ясную Поляну. Он пробудет сегодня в Москве до полудня и затем со скорым поездом Курской жел. дороги, отходящим в 12 ч. 30 м. дня, уедет. Несмотря на то что час приезда Л. Н. по его просьбе, чтобы не вызывать шума, держался в секрете, восторженная встреча великого писателя хотя бы небольшой толпой все же получилась. Поезд прибыл в 5 час. дня. Никто его не ожидал. На платформе были лишь одинокие фигуры. Впереди на первом пути стоял пассажирский поезд, который должен был отойти через несколько минут. Но вот поезд, доставивший Льва Николаевича с его спутниками, подошел; едва в одном из окон 2-го класса показалась хорошо знакомая всем седая голова, как у вагона по чьему-то невидимому дирижерству выросла как будто из-под земли толпа. Это смешались пассажиры, приехавшие с тем же поездом, в котором прибыл Лев Николаевич, с пассажирами, поспешившими сюда через полотно из поезда, который должен был отойти. К ним присоединилась волна людей, так или иначе разузнавшая о приезде Л. Н., и у площадки вагона, когда показался великий писатель, стояла уже живая, возбужденная толпа, с каждой минутой увеличивавшаяся. Толпа окружала и сопровождала Л. Н. вплоть до того момента, когда вместе с гр. С. А., дочерью, В. Г. Чертковым и своим врачом Л. Н. сел в экипаж и поехал в Хамовники, к старому дому Толстых. О последних днях пребывания Л. Н. в Крекшине можно добавить еще, что в числе многих других паломников его посетила также группа народных учителей (*1*). Л. Н. посвятил им целый вечер. Затем с двумя англичанами из Лондона Эдиссон, являющийся, к слову, горячим поклонником Л. Н., прислал в Крекшино особенно усовершенствованный кинематографический аппарат для снимков с Л. Н. Л. Н., не соглашавшийся до сих пор, чтобы с него делали кинематографические снимки, не мог на этот раз не уступить просьбе Эдиссона, и с него сделаны снимки во время поездки на прогулку (*2*). Здесь, в Крекшине, Л. Н. получил известие от своего друга Шмита из Берлина (*3*) о том, что берлинская полиция, не имея будто бы ничего против того, чтобы известную статью о мире прочитал сам Л. Н., поставила Шмиту условием представление статьи на предварительную цензуру. Прочитав это известие, Л. Н. сказал: - А что, если я да вдруг приеду в Берлин. Представляю себе их переполох! Я думаю, что их готовность предоставить мне прочитать мой доклад без сокращений основана в большой степени на расчете, что мои годы не позволят мне ехать в Берлин... Эта статья о мире, приготовленная для отложенного стокгольмского конгресса, появится вскоре за границей на трех языках. Наблюдения и впечатления Л. Н. над крестьянской жизнью в окрестностях Крекшина вылились у него в два наброска, в форме диалогов, в которых фигурирует он и встретившийся ему крестьянин. О двух неделях, которые Л. Н. провел в Крекшине, В. Г. Чертков составил брошюру со многими иллюстрациями. Содержанием ее послужат главным образом мысли и мнения, которые Л. Н. высказал за это время. Вчерашний вечер Л. Н. провел в своем доме, в Хамовниках, в кругу своих близких. После вечернего чая, в 10 час. вечера, Л. Н. в сопровождении нескольких друзей совершил прогулку на Арбат. Здесь он зашел со своими спутниками в один из кинематографов. Его тотчас же, понятно, узнали и стали приветствовать. Л. Н. просмотрел несколько картин, которыми, к слову, остался недоволен, и отправился обратно в Хамовники на покой.

Комментарии

Приезд Л. Н. Толстого.
– Русские ведомости, 1909, 19 сентября, No 214. Автор статьи не установлен.

1* 14 сентября 1909 г. Толстой встречался с группой народных учителей (около сорока человек) Звенигородского уезда. 2* Кинематографическая съемка Толстого во время прогулки состоялась 17-18 сентября 1909 г. 3* Эуген Генрих Шмит (1851-1916), венгерский литератор, анархист, постоянный корреспондент Толстого.

"Новое время". Альфа . М. Д. Челышев у Льва Толстого

Член Думы Челышев, не устающий в борьбе с пьянством, с винной монополией, давно мечтал съездить в Ясную Поляну и заручиться советом и содействием Л. Н. Толстого. Желание Челышева осуществилось. 8 октября, после московского съезда, он побывал в Ясной Поляне и вот что рассказывает о своей четырехчасовой беседе с Львом Николаевичем: - Приехал я в Ясную Поляну в половине седьмого вечера, Лев Николаевич в это время отдыхал. Но не успел я подняться наверх, как послышались шаги Толстого, и он вышел ко мне навстречу. Я хотел сразу же приступить к делу и начал уже рассказывать о том, какую борьбу я затеял, но Толстой меня прервал. - Подождите, после обеда. Я люблю говорить всегда один на один. Разговор об интересующем Челышева предмете начался еще за обедом. - Вы имеете неотразимое влияние на всю интеллигенцию, - обратился к Толстому депутат, - в особенности на молодежь. Вас слушают, многие живут по вашим советам. Когда я заговаривал о пьянстве, меня часто спрашивали, был ли я у вас и советовался ли с вами. Вот я и хотел просить вас написать при случае по этому вопросу и заставить вашим словом одуматься людей. С нами школа, армия, в которой запрещена чарка, церковь, в последней беседе Столыпин заявил о желании содействовать, остается главное - интеллигенция. Толстой выслушал и сказал, что он всегда сочувствовал тому, что сейчас слышит. Он не находит никакого оправдания тому, что взимают налоги через кабак. При этом Толстой поинтересовался, какие доходы Челышев выискал вместо винной монополии. Челышев подробно рассказал Л. Н. о законопроектах, прениях в Думе и прочел выдержки из своих речей. Толстой очень изумился, узнав, что думское большинство отклонило пожелание о воспрещении торговли вином в голодных местностях. - Дело не в форме, - заметил Толстой, - а в сущности, и Дума была неправа. Не дело вообще у нас делают: прежде всего надо устроить крестьян, их жизнь. Надо помнить, что в них одно спасение. После обеда Лев Николаевич пригласил депутата к себе в кабинет и стал подробно расспрашивать его и о борьбе с пьянством, о работах Думы и о планах на будущее. Посмотрел придуманную думской комиссией этикетку для бутылок, нашел ее длинной и сам составил такую подпись: "Водка - страшный яд; большой вред телу и душе" (*1*). Затем Толстой рассказывал об "едином налоге" на землю, о котором он много думает, о том, что крестьянам в Думе надо соединиться вместе, о темноте народной, о недостатке образования и о многом другом. - Вся надежда на крестьян, - заметил Л. Н.
– В них есть душа, одаренная богом, они религиозны, чисты, умеют любить друг друга, чего у нас нет... И Толстой подвел Челышева к развешанным на стене фотографиям с картин Орлова (*2*). На одной из них изображено возвращение солдата в деревню и первое свидание с женой, которая во время его отсутствия прижила ребенка; солдат прощает жену. - Видите, что он сделал, - заметил Л. Н.
– Какая сила любви в народе... Когда Лев Николаевич возвращался к своей любимой теме, заговаривал о народе, глаза его блестели и голос дрожал. - А вот другая картина: старшина пришел за оброком. Посмотрите, в каком положении живет народ. Ничего-то для него не делается. - Я читал вашу речь о народном образовании, где вы говорите, что под видом просвещения совсем не то дают народу. Вы верно поняли, а вот другие не могут понять, не развивают в детях любовь к ближнему, не учат этому ни в одной школе. Недавно я прочел, что какой-то ученый открыл семь тысяч разновидных мух. Кому это нужно? А между тем такими вопросами многие заняты, а о человеке, об его нужде подумать некому. Проговорили часа полтора; присутствовавший при беседе доктор Маковицкий повел Челышева за книжками и нагрузил его целой кипой. Минут через пятнадцать депутата снова позвали в кабинет ко Льву Николаевичу. Челышев рассказал Толстому о своем плане сделать вывоз хлеба за границу государственной регалией, с тем чтобы крестьяне могли ссыпать свои запасы в амбары по волостям, из которых образовывались бы государственные запасы. Толстой внимательно все прослушал и просил прислать ему критику по этому вопросу, если он будет обсуждаться в Думе. На прощание Лев Николаевич спросил: - А когда у вас в Думе отменят смертную казнь? Неужели не понимают, как безнравственно лишать человека жизни? С напутствиями успеха и пожеланиями не ослабевать в начатой борьбе уехал Челышев из Ясной Поляны, очарованный Толстым. - Я никогда не сказал бы, - замечает депутат, - что Льву Николаевичу восемьдесят лет; он такой бодрый, свежий, так ясно мыслит.

Комментарии

Альфа. М. Д. Челышев у Льва Толстого.
– Новое время, 1909, 11 (24) октября, No 12063. Автор статьи - Алексей Леонидович Оболенский (Фовицкий). Михаил Дмитриевич Челышев (1866-1915), самарский городской голова, депутат III Государственной думы. Челышев был в Ясной Поляне 7-8 октября 1909 г. Толстой записал в дневнике: "Вчера был Челышев. Соединение ума, тщеславия, актерства и мужицкого здравого смысла, и самобытности, и подчинения. Не умею описать, но очень интересный. Много говорил" (т. 57, с. 149-150).

1* По просьбе Челышева Толстой переслал ему ярлык для бутылок с водкой, написанный факсимильно, собственной рукой (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 4, с. 79 и 442). 2* См. прим. к статье А. Измайлова.

"Сине-фоно". Владимир Коненко. У Льва Николаевича Толстого

В начале сентября этого года мы отправились к графу Льву Николаевичу Толстому с поручением получить от маститого писателя разрешение на производство с него синематографических снимков, и если окажется возможным, то и выполнить самые снимки. Не без волнения выскочили мы - я и мой сотоварищ - из экипажа у двух массивных колонн, стерегущих вход в парк Ясной Поляны. Вот он, тот тихий уголок, где погруженный в свои думы и творческую деятельность почти безвыездно проживает "великий писатель земли Русской"! Широкая дорога-аллея приводит нас к утонувшему в зелени небольшому каменному дому, снежно-белому на фоне листвы... Все тихо... и каждый шаг отдается под сводами вековых лип, обступивших площадку перед домом, на которую выходит веранда. Никого нет, никто не выходит нас встретить, и мы сами как бы боимся нарушить тот величавый покой, которым близкие Льва Николаевича, а пожалуй даже и сама природа, окружили его жизнь... Наши карточки с просьбой о позволении переговорить о деле переданы графине через вышедшего слугу - самого Льва Николаевича мы не решаемся беспокоить. И действительно, как нам сообщила София Андреевна, Л. Н. был усиленно занят приготовлениями к отъезду на другой день к В. Г. Черткову, приведением в порядок бумаг, начатых работ и прочим. Мы должны отметить то полное сочувствие, с которым отнеслась графиня к нашей просьбе. Ей самой очень желательны снимки, имеющие целью увековечить для близких Льва Николаевича моменты из его жизни, и, как во время этой нашей поездки в Ясную Поляну, так и во время последующих, София Андреевна оказывала нам всяческую помощь в деле производства снимков, и все переговоры с Львом Николаевичем относительно его согласия позировать перед аппаратом велись почти исключительно через нее. Увы, можем мы только сказать, убеждения графа, великие идеи пророка заветов всеобщей любви и счастья делают несовместимой с ними возможность позирования для синематографа... Это же передал нам и Л. Н. во время наших кратких разговоров при встречах с ним на обычных ежедневных утренних прогулках... Тем не менее нам было предложено произвести снимки, запечатлеть моменты из повседневной жизни Л. Н. Первой из предпринятых нами работ были снимки поездки Л. Н. на станцию Щекино, откуда он отправился через Москву в гости к В. Г. Черткову. Надо ли говорить, что мы были вовремя на местах. Бегут последние минуты ожидания... Едут... Плавно, почти шагом выкатывает из ворот усадьбы парная коляска с Львом Николаевичем и провожающей его супругой. Вслед за ней тройка с Александрой Львовной, младшей дочерью писателя, и другими сопровождающими... С легким ворчаньем бежит лента в аппарате, поглощая в себя все, что видит зоркий глазок объектива, чтобы потом показать все виденное всему миру на экране... Но мы торопимся. Едва лишь экипажи миновали аппарат, мы спешим обогнать их на наших лошадях, чтобы иметь возможность снимать приезд на станцию. Здесь, на платформе Щекина, мы работаем не менее удачно. Приезд, вход на Станцию, прогулка Льва Николаевича по перрону в ожидании отъезда, сцены встречи с приехавшими с этим же поездом родственниками и, наконец, последние моменты отправления в путь - все это схвачено аппаратом .

В то время когда пишутся эти строки, снятые нами моменты из жизни Льва Николаевича уже превратились в ленту, которую на днях увидит Москва, Россия, а за нею и ряд других стран. Получив первый экземпляр ленты, мы, снова заручившись предварительным согласием графини, поспешили в Ясную Поляну, чтобы продемонстрировать перед Львом Николаевичем произведенные с него снимки (*1*). Одновременно мы захватили с собой подбор других лент для демонстрации. Приготовления к сеансу начаты были утром. На площадке перед домом (сеанс решили дать на открытом воздухе) мы водрузили экран, установили аппарат, скамьи и стулья для зрителей... Сеанс производился при Помощи оксиацетиленового аппарата бр. Пате. Все готово. К шести часам начали уже собираться первые зрители - детишки из прилежащей к имению деревни. Лишь только смерклось, сейчас же после обеда, Лев Николаевич, София Андреевна, Александра Львовна, прочие обитатели дома и бывшие в доме гости уже собрались на местах... Приехал кое-кто и из соседей. Главную массу зрителей составили крестьяне, которых собралось человек до двухсот. Вспыхнул зажженный аппарат, ослепительно белым квадратом отразился на экране среди вечерней темноты столб света из аппарата. Сеанс начался. Не стоит говорить о техническом успехе сеанса. С этой стороны мы были достаточно вооружены, чтобы не иметь основания беспокоиться. Но, кроме того, когда окончилось представление и под направленным на нее повернутым зеркалом рефлектора оживленная толпа возвращалась по саду домой, мы видели еще горящие глаза детей, веселые лица взрослых. Мы слышали слишком лестные отзывы, восторженные восклицания. Но нам было важно мнение Льва Николаевича, который, будучи утомлен, ушел несколько раньше конца сеанса. Великий писатель остался доволен виденным. Он передал нам, что считает разумным и поучительным зрелищем те видовые и научные картины, которые мы демонстрировали в Ясной Поляне (Военно-Грузинская дорога, город Дели в Индии, на табачных плантациях и пр.). Снимок, произведенный с Льва Николаевича, был показан дважды... На другой день мы уехали обратно, имев удовольствие поднести графине Софии Андреевне привезенный нами единственный экземпляр снимков с Льва Николаевича. Картина эта уже предназначена для музея имени Толстого. Что же мы можем сказать в заключение?

Еще до сих пор Лев Николаевич не является полным сторонником синематографа, не находит его исключительно полезным с определенной точки зрения явлением. Будучи слишком молодым сама по себе делом, синематография, развиваясь с бешеной быстротой, безусловно не могла идти исключительно прямыми путями к тому все возрастающему значению ее в жизни человечества, которое она завоевывает с каждым днем. Были, безусловно, уклонения от истинного пути. Но теперь синематограф уже сделал первый шаг по пути своего великого будущего. Из странствующего балагана - он стал театром. Еще немного - и синематограф станет школой. Нашим детям он будет главным научным пособием, ему раскроют широко двери университетов. И еще более того. Синематограф станет средством пропаганды великих идей. Мы уверены поэтому, что недалеко то время, которое примирит Льва Николаевича с синематографом.

Комментарии

Владимир Коненко. У Льва Николаевича Толстого.
– Сине-фоно, 1909, октябрь, No 1. 3 сентября 1909 г. Д. П. Маковицкий записал: "Л. Н. увещевал кинематографистов, чтобы не снимали, но они не унимались. Снимали у столбов, перед вокзалом, на перроне. Просили Л. Н. разрешить снять его гуляющим по саду. Он им отказал, но они не постыдились все-таки снять его, когда с вокзала пошел погулять" (Яснополянские записки, кн. 4, с. 59).

1* С. А. Толстая записала в дневнике 24 сентября 1909 г.: "Вечером показывали кинематограф, и собралась вся деревня" (Дневники, т. 2, с. 294).

"Биржевые ведомости". Г. Градовский. Два дня в Ясной Поляне

Едва успел я снять пальто в передней, как на лестнице показалась видная, быстрая в движениях, не молодая, но далеко еще не старая дама с приветливой улыбкой, с протянутой рукой. Меня встретила графиня Софья Андреевна Толстая. Несколько слов, звуков ее голоса было достаточно, чтобы утихли все мои тревоги и исчезла щекотливость первого знакомства. Привычная, врожденная светскость и искренность С. А. произвели обычное чарующее впечатление. - Может быть, вам угодно пройти в свою комнату, а Лев Николаевич ждет вас наверху... Обед готов, - добавила графиня, когда я, по старине, поцеловал ее руку и поблагодарил за ее письмо, за приглашение, за встречу. Наскоро переодевшись, я поднялся наверх и вошел в большую залу, где был накрыт стол. Прямо против двери, справа от Софьи Андреевны, сидел Лев Николаевич Толстой. Я быстро подошел. Он встал и, протягивая руку, сказал несколько слов, за точность которых не поручусь, но смысл их был тот, что он рад познакомиться; но опасается, что мои ожидания чрезмерны и не оправдаются. Мне казалось, что Лев Николаевич боится, как бы я его не замучил расспросами. Я ответил, что счастлив уже одним видом его, осуществлением давней моей мечты. Мое место было с противоположной стороны, против хозяина и возле хозяйки Ясной Поляны. С этой минуты завязался оживленный, непринужденный разговор, как будто все мы были давно знакомы. Графиня представила меня дочери Александре Львовне, подруге ее и доктору Маковицкому. Если меня спросят, какие кушанья подавались, какие напитки были предложены, и вообще станут допрашивать о чем-либо вещественном и домашнем, вроде сервировки или скатерти, о чем так много места отводится в иных "литературных" воспоминаниях, особенно женских, - то я заранее отказываюсь отвечать. Все было прекрасно, все отвечало самым придирчивым требованиям, давно всем известным правилам и взглядам нашего гениального писателя и "учителя жизни". Насколько позволяло приличие, я не спускал глаз с Льва Николаевича. Он был в зимней, черной блузе, с черным кожаным поясом, в обычных простых сапогах с видневшимися голенищами. По внешности это было единственное лицо, не отвечавшее большому залу, с окнами с двух сторон, с громадными портретами лучших живописцев, современными и старыми, известными по выставкам, с роялем, множеством книг на столах, не успевших еще упрятаться в библиотечные шкафы, и с двумя анфиладами комнат, параллельно идущими из этого зала в глубины поместительного каменного дома, где гости и родные могут без стеснений жить по неделям и месяцам, а хозяева не менять своих привычек и занятий. Но можно ли останавливаться на внешности, на одежде Льва Николаевича, когда слышишь его голос, приветливый, мягкий, иногда с легким отзвуком юмора или даже шутки, или когда находишься под притягательной силой его добрых блестящих глаз, в которых так и светятся правда, прямота, сердечность. Под такими чарующими влияниями не только нельзя удивляться, каким образом очутился в барской обстановке этот опростелый старый мужичок, но ищешь и оглядываешься, где разместились музы и все эмблемы славы, гения, мудрости. Вопреки опасениям, вызванным известиями об обморочных припадках вследствие московских проводов, Лев Николаевич выглядел бодро, и скорая походка его нисколько не говорила об усталости. Спешу заявить, что, несмотря на возникшие было и проникшие в газеты тревожные известия, мною вынесены очень утешительные известия. Надо заметить, что по поводу московских событий в Ясной Поляне проявляется некоторое различие в оценке. Графиня Софья Андреевна видит в них подтверждение тех опасений, с которыми она противилась предположенной было поездке Льва Николаевича в Стокгольм на международный съезд мира. Связанные с этим съездом волнения и, в особенности, морской переезд, крайне пагубно отразились бы на здоровье Льва Николаевича. Софья Андреевна очень довольна, потому что стокгольмский съезд не состоялся; но московские нежданные манифестации в честь Льва Николаевича произвели самое отрадное впечатление, были светлым, теплым лучом среди тех неприятностей, которые чинились в последние годы "великому писателю земли русской". Выражалось, однако, и такое мнение, что даже ласка увлекающейся, восторженной толпы представлялась крайне грозным явлением, что были минуты, когда, казалось, эта ласка раздавит в своих объятиях любимого писателя, что не удастся его провести сквозь тысячи народа, волны которого бессознательно набегали на самих себя, на передние ряды, не зная, что делалось впереди. Как бы то ни было, в конце концов все обошлось благополучно, и раздавшийся в Москве "глас народа" оставил в Ясной Поляне самое отрадное впечатление. Лев Николаевич много расспрашивал о М. М. Стасюлевиче (*1*) по поводу недавнего его чествования и вспоминал, как М. М. писал ему однажды в виде шутливого упрека, что Л. Н. все-де "гарцует на коне" в деревне. Толстой, по-видимому, не знал, что М. М. Стасюлевич на два года старше его и родился тоже 28-го августа. С особым участием справлялся Лев Николаевич и об участи А. М. Хирьякова (*2*) и с грустью удостоверился, что ему не миновать годового заключения за какие-то вины "по делам печати". - Вот вы всю жизнь сражались с цензурой, - обратился ко мне Лев Николаевич.
– Как же вам удалось избегнуть этой участи? - Право, не знаю, - отвечал я, - может быть, потому, что я юрист, но ни я никогда не беспокоил суды, ни меня никто не тянул туда, ни власти, ни частные лица. А в настоящее время, может быть, меня считают слишком старым и безвредным, хотя случалось, что за мои статьи налагались штрафы теми лицами, которые были в кадетской куртке или в гимназическом мундирчике, когда я писал о том же, что им представляется теперь опасным или вредоносным. Заинтересовался Лев Николаевич и кассой взаимопомощи литераторов и ученых (*3*), но мне довольно трудно было изложить ее основания, которые с первого взгляда всегда представляются неясными и довольно сложными. Но всего внимательнее отнесся Лев Николаевич к моей долговременной болезни и нежданному выздоровлению. Когда я сказал, что не могу отличить действительно происходившего от болезненной грезы, тяжелого, страдальческого сна, Лев Николаевич подтвердил, что нечто подобное испытывал и он сам. - А что же врачи?
– спросил он. - Да последние шесть лет я вовсе не лечился, а когда они лечили мою больную душу, то я допекал расспросами: не могут ли они указать мне, где находится душа, и если она не в пятках, то как они берутся врачевать то, чего не видят, о чем имеют самые смутные понятия. Я только и стал оправляться, когда вырвался из лечебницы, - прибавил я. Лев Николаевич, по-видимому, очень остался доволен моим рассказом и выводами и сочувственно поддакивал, когда я передавал, какие страдания я испытывал, когда боялся, что разучился писать. Графиня Софья Андреевна, присутствовавшая при этой беседе, заявила, что Льву Николаевичу иногда приходила тревожная мысль о психической болезни, и она давала ему обещание ни под каким предлогом не отдавать его в больницу или на произвол врачей.