Чтение онлайн

Стоило Йозефику положить перо на место, как со всех сторон стало доноситься еле слышное тиканье, будто сотни карманных часов спрятали под подушку. По-прежнему теряющийся в проблемах самоопределения, отпрыск неизвестной мебельной мастерской вместе с пергаментом и пером без предупреждения провалился сквозь мраморный пол, оставив на память о себе… собственно, ничего. Это вызвало у молодого человека тревогу, а вот скрип прикрываемой дверцы, через которую он сюда проник, подтолкнул его расшатавшуюся за последние сутки психику к тому перекрестку черт, с которого можно попасть хоть в панику, хоть в истерику, хоть вообще по полной программе загреметь на полный пансион в Луприанский психиатрический хоспис строгого режима № 29. Йозефик двинулся по веселой дорожке истерики, чем проявил свой выдержанный виртонхлейновский характер.

– Что здесь происходит, а? Я требую немедленных объяснений! Вы нарываетесь, господа, определенно нарываетесь! Между прочим, у меня есть связи! Если вы немедленно не прекратите этот балаган, у вас будут серьезные проблемы!

Йозефик сорвался. Однако его беспомощные угрозы не находили слушателей и только все больше заводили молодого человека.

Синхронно свернулись куда-то вверх гобелены, протянутые между колонн. Расписной потолок сложился наподобие веера. Перед невидяще и ненавидяще выкаченными глазами Йозефика оказались не то чтобы какие-то отдельные непонятные механизмы, а целая мистическая машинерия. Невероятное переплетение поршней, шестерен, ремней, пружин… а шкворней, шкворней было как раз достаточно. Все крутилось, сжималось, изгибалось и выпрямлялось, несомненно, ради единственной, но неведомой цели.

До Йозефика дошло, что он стоит в самом центре огромного механизма неизвестного назначения. Даже больше – он в нем заперт, как мышь в мышеловке. По правде сказать, с точки зрения соблюдения масштабов сравнение не совсем точное. Муравей в капкане – вот это уже ближе.

Он начал вертеть головой по сторонам, отчего капли холодного пота разлетались по сторонам. Спокойная истерика перешла в панику, и очень особую. Кровь отхлынула от лица, да и в мозгу тоже решила не задерживаться. Йозефик посерел, а в ушах у него гадко зазвенело. Перед глазами все поплыло, и последний вир Тонхлейн потерял сознание, что нельзя считать допустимым поведением для представителя столь славного рода. Но он хотя бы не взвизгнул, что уже неплохо.

Он не видел, как с потолка вокруг люстры к нему тянутся восемь стальных лап, со всех сторон подкрадываются пощелкивающие сочленениями паукообразные стальные чудовища, а из-под каждой плитки пола вылезают их многократно уменьшенные копии.

Огромный паук на потолке с люстрой вместо брюха подхватил безвольное тело Йозефика, приподнял над полом и начал медленно вращать и ощупывать. Иногда механическое чудовище протягивало между своими лапами портновскую линейку, снимая мерку. После семи оборотов вокруг своей оси тело было передано механическим паукам поменьше. Они мерцали вокруг него, то и дело исполняя невероятно точные выпады своими лапами, более похожими на гипертрофированные хирургические принадлежности. Каждый такой выпад срезал с Йозефика кусок одежды. Менее чем через минуту в стальном вихре он был обнажен дотла [5] . Пауки окружили его вплотную и подняли на своих согнутых, чтобы не поранить жертву, лапах. Снова замелькала портновская линейка, обмеряя расстояния между всеми возможными комбинациями частей тела. Эта операция была повторена семь раз в разных положениях тела. Некоторые положения телу вроде как и не полагалось принимать.

После всех необходимых для неведомых целей замеров Йозефик был закреплен на раме из нескольких пауков, будто приговоренный к колесованию. Из мраморного пола прямо перед ним поднялась механическая длиннотелая непонятная тварь с тремя парами нервно подергивающихся жвал. С одной пары капала пена, вторая пара напоминала серпы, а третья сочилась ядовито-голубой жижей. Тварь метнулась к лицу Йозефика. Ее жвала задвигались с такой скоростью, что слились в одно неясное пятно. Когда тварь успокоилась, вместо лица Йозефика осталось только гладко выбритое лицо Йозефика. Жуткий цирюльник проглотил свои жвала и сгинул в глубинах мрамора.

Настал час мельчайших паучков. Они облепили тело Йозефика с ног до головы. Каждый тянул за собой шелковую ниточку. Они постоянно обменивались между собой нитями, таким образом сплетая вокруг жертвы хитрейшую и прочнейшую паутину. Сначала паутина приняла форму нижнего белья, а спустя полчаса вокруг тела был наплетен основной каркас костюма. Паучки теперь трудились меньшим количеством, но куда усерднее. Их стальные острые лапки заставляли похихикивать и похрюкивать от щекотки обморочного молодого человека. Один раз он даже промычал что-то вроде: «Осторожнее – шкворень». Прибежало несколько восьминогих малюток на подгибающихся под весом пуговиц лапках. Вскоре вся необходимая фурнитура была закреплена на положенных местах маленькими рукодельниками, вернее, лаподельниками. Об их мастерстве лучше всего свидетельствовал тот факт, что, как сказал бы господин Кетр, пипку не прищемили.

Так Йозефик оказался облачен в костюм своей мечты, однако по-прежнему смотрелся босяком. Потому что был бос. Чтобы исправить это упущение, из-за колонн выбежало два жука с толстыми брюшками в форме человеческой стопы с надетыми на них ботинками. Естественно, на одном был правый, а на другом левый, и этот мир не был бы этим миром, если бы они не перепутали ботинки местами, надевая их на Йозефика. Откуда-то из-под купола спикировала шляпа и мягко легла на виртонхлейновскую макушку, как вишенка, венчающая пирожное.

Арахно-механобратия всех размеров подняла передние лапы и заклацала ими, всем своим видом излучая восторг от проделанной работы и полное отсутствие отвращения к результату, что очень редко встречается. После чего несколько погрустневшие, насколько это можно понять по стальному блеску, работники отправились в свои тайные механические норы. На потолок вновь наползли панели с росписью. Гобелены плавно расправились. Один, правда, зацепился за выступ колонны, но тут подоспел маленький паучок и оправил непослушную занавесь. Пользуясь возможностью, он еще раз взглянул на результат трудов своих и своих собратьев.

Зал принял прежний облик, только теперь посреди него стояло кожаное кресло, приютившее уже приходящего в себя Йозефика, и зеркало в полный рост без какой-либо рамы и вообще непонятно как закрепленное в ладони над полом.

Когда стихли последние пощелкивания и попискивания механизмов, из подголовника кресла вырвалось облачко аромата цвета древнего изумруда в свете свечей, немного сладкого, немного горького. От него молодой человек моментально пришел в себя, и, что самое замечательное, он не помнил ничего из того, что с ним произошло после того, как он поставил свою подпись под странным договором. Все было бы и вовсе замечательно, если бы не кошмарная боль, истязавшая его ноги, сплющивающая и выкручивающая каждую косточку в его стопе. Хорошо, что он сначала посмотрел на источник боли, а не начал не глядя уползать от него подальше. Ботинки поменялись местами, и боль отступила.

Йозефик с нескрываемым удовольствием любовался теперь таким нарядным собой в зеркале. Иссиня-черные брюки и двубортный приталенный пиджак в тонкую, едва заметную полоску отлично дополнялись расшитой и глубоко переливающейся багрянцем жилеткой, нежно-черной рубашкой и сочным галстуком, напоминающим по цвету зернышко граната. А шляпа! В этой шляпе Йозефик был похож на Йозефика вир Тонхлейна, настоящего джентльмена с ноткой авантюризма. Он еще раз оправил галстук перед левитирующим зеркалом, даже не обратив внимания на столь странное его поведение, развернулся и вышел из зала.

Похоже, в изумрудном аромате был какой-то секрет. Может, даже темный и таинственный, а может, и нет. Фактом было то, что Йозефик почему-то был спокоен, как накачанный морфином слон, и столь же уверен в себе. А может, так на него подействовала смена имиджа – он об этом не задумывался.

Он походя подхватил свой чемодан, вышел из ателье и захлопнул за собой дверь. От двери отвалилась полуистлевшая бумага и развалилась в прах, даже не коснувшись земли. Йозефик не то что не прочитал, что на ней было написано, но даже ее саму не заметил. А было что почитать-то.