Чтение онлайн

Он оглянулся в сторону башни — никто не смотрит, Хиратия тоже куда-то исчезла. Как можно скорее, он запустил меканизм помоста, защелкивая на зубчатых колесах огромные перпетуум мобиле. В скрежете передач, полиспастов и цепей тот начал опадать к насыпи в кратере. Акер натянул на лицо маску аэромата и, сжимая в потной ладони старинную монету, встал на пандус. Даже не стал ждать, когда он остановится.

То, что не было ни облаком пыли, ни туманом, ни песчаной бурей, ни стадом анайресов, то Плененное, от которого он уже не мог отвести взгляда — неужто почувствовало его приближение? — раздулось сейчас, словно бы сделав глубокий вдох пыровой атмосферы Луны, и начало перемещаться к каменистому кургану, по склону которого скользил Акер Нумизматик.

Песнь адинатоса обретала новые силы и напряжение.

— Иду, кириос, — сопел софистес. — Иду уже.

Сухая, сожженная почва Луну хрустела под его ногами. Со стороны башни послышались голоса — еще не крики, но кто-то явно вошел только что на террасу, сейчас заметит опущенный помост, глянет в сторону Пытки. Софистес не стал оглядываться.

Стена Субстанции хаоса надвигалась на него все быстрее. Человек закрыл глаза и остановился, ожидая в неподвижности. Он не желал позволить себя обмануть эффектной какоморфии, слишком верному свидетельству людских глаз — впрочем, больше ему и не нужно будет ими пользоваться. Он дышал медленно, в ритме оборотов этхерных пропеллеров аэромата; они еще действовали. Акер размышлял над тем, распознает ли он тот момент, когда пан Бербелек заключит его в своих объятиях, приветствует арретесовым поцелуем. Почувствует ли он. Ибо, если тот, который чувствует, и то, что чувствуется, подчиняется действительно одновременной перемене…

Ну вот, мчались нетерпеливые мысли, уже весоршилось, должно было весоршиться, не слышу их криков, да и аэромат уже не шумит, погоди, а дышлу ли я сам? Воздуха, довзуха, водзуха, воозуууха — айэйх, уже не болят ноги, не болит глогова, чейсчас, лжен коцнуца, моя глогова, тлолько какже — чейчас, чейчас, потому что бузаду, я же хозател звздохнуць, котоко не тхеаэра, эхтера! Котолькобы мопонитьця, это я, есьмяесть от Блебелека, нелыплыву в невздухе — бане Бельблебле, банеблеблеблелеблебле…! Обже, нидедеде, не появицаца! Начачала исчусытывалам растрахи, а влепцикле, в ниахкакой горбите, как насобираваюца, хирио, хирио, палбы наклени, рапвда незнамо илиимеюсь их. Онжегрывзаеца, накаегде найду, пошылваю к банеблебельбелелелелекови — аккерр мня зовут! Аккер мня возовут! Я незабываець! Аллелелеле имйон уш повспоминам, в зазным адду кулунновых, так шле коблюйе. Чыяттовижу, чыйятослышу, чыйятовчуцтвуйю, неезнам. Ньйем штаку забрежных, турых натры, оборажны на квястах, шалым козможетце, шалым лисе: траз! Икъюж мыбылко хон, облаз, объяз, обумерев, сегда имиён: банбельблеблеллллелелеэллелелелелелелельеле…

леллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельеле…

Пан Бербелек надевает этхерные доспехи. Подходящего размера не было, лунным демиург осам ураноизы пришлось их выковать и подстроить специально по мерке пана Бербелека. На спине, под лопатками, на междуэтхерных костях были закрепленыикаросовые бутоны; стратегос чудом не сгибается под их тяжестью. Между бутонами слуги подвешивают кольчугу со Сколиоксифосом, при каждом движении рукоять трется об уже разогнанную внешнюю границу доспеха. Теперь еще круговицы, кругошлем; пан Бербелек поправляет под ним движениями бровей и губ белую маску аэромата — два шага по эластичному языку, выдвинутому из раскрытой настежь головы межзвездной моли, и он сходит на самый краешек космической бездны.

Перед ним, под ним, над ним, куда не бросишь взгляд на темное звездное пространство — битва в разгаре. Седьмой час резни в небесных сферах, от неустанного грохота сотрясается даже «Мамерута», у всех уши залеплены воском и общаются жестами; разрывающая череп какофония несется через этхер, может показаться, что дрожит сама сфера неподвижных звезд. «Мамерута» идет наискось через огонь сражения, горят рваные крылья, скрежещет и стонет кружащая конструкция, сложно удержать равновесие на гладком языке. Астролог Лабиринта в последний раз указывает азимутальные звезды, пан Бербелек поднимает руку, доулосы дергают за боковые пыросети, язык начинает вибрировать, волна жара от близкого пыровника возмущает обороты моли, кто-то выпадает из ее головы, панический вопль теряется в грохоте битвы… Пан Бербелек прыгает в бездну.

Падает. Напрягает морфо-чувствительные кости икаросов, ураноизовые микромакины меняют орбиты тяг, и крылья тут же начинают разворачиваться-расцветать, раз, два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две плоскости ажурной тени раскрываются за ним из мастерски сложенных бутонов, с каждой секундой — все быстрее. Через двадцать секунд он распростерся уже чуть ли не на половину стадиона; падение к центру мира, к невидимой Земле задерживается. Посредством деликатных напряжений морфы он станет теперь управлять углом наклона крыльев, выхватывая ураноизу только из тех эпициклов, которые понесут его к избранной цели.

Цель — он не спускает ее с глаз. Несколькими минутами ранее туда направились два эннеона Гиерокхариса, очищая дорогу для пана Бербелека, во всяком случае, ту ее часть, которую могли очистить; вместе с ними, под штандартом внука Госпожи, в бой отправилась Аурелия Кржос. Икаросы не одинаково темные: если хорошенько присмотреться, можно заметить тонкие узоры, вытравленные в крыльях, симметрические узлы жил алкимии аэра и Ге — различные для различных отрядов Всадников Огня. Пан Бербелек высматривает рытеров Гиерокхариса. Ага, вон там. Он проверяет положение созвездий, определяющих путь к вычисленному астрологами сердцу Искривления. Там. Он напрягает икаросы. Изменение направление полета определяет изменение высоты и громкости звука, с которым космический этхер сталкивается с этхером доспехов — самые лучшие навигаторы плывут с закрытыми глазами, вслушиваясь лишь в музыку небесных сфер.

Слева, над плечом пана Бербелека висит горящий Юпитер. Планета с размерами в половину Луны, с этого расстояния громадная словно африканское Солнце, горит уже пять часов. В нее попал рикошет исключительно мощного пыровника, из-за него на ее поверхности взорвались алкимические трансмутации, постепенно охватывая короной пурпурного огня весь Юпитер — от полюса до полюса. Этого астромеканики Госпожи не предвидели; Юпитер — это спутавшийся узел этхеро-гидоровых и этхеро-гесных цефер, никто не мог предполагать, что это все загорится. Теперь за ним тянется искривившийся хвост пламени, длиной в тысячи стадионов. Астромеканики Лабиринта явно открыли сейчас причину происхождения комет. Жар Юпитера распространяется сквозь этхер скорыми волнами, от которых икаросы морщатся и жухнут. В этих сферах и так крайне мало архе аэра, небольшой аэромат надувает сейчас в ноздри пана Бербелека едкую смесь бедных воздухом цефер.

Битва идет на пространстве сотен стадионов, так что не видна смерть отдельных солдат и разрушение каждого отдельного судна, не видны даже сами столкновения — только их промежуточные результаты. Когда сквозь этхер бьет пыровник, на мгновение цвета всего окружающего становятся обратными себе, и горячая белизна поражает зеницы. После этого приходит грохот и удар сухого пыра, сбивающий гыппырои с их эпициклов и ломающий скелеты икаросов. Астромеканики ведут обстрел вдоль границ аур кратистосов, с внешних сторон — вовнутрь захлопнувшегося Цветка. Правда, иногда математики неба ошибаются в своих подсчетах, а может это адинатосы искривляют в собственной морфе траекторию Огня, и звездная молния пробивает пространство битвы навылет, поражая людей, ведущих наступление с противоположной стороны. Сразу же перед тем, как покинуть «Мамеруту», до пана Бербелека дошло известие, что именно таким образом был поражен корабль, несущий Свято вида, вся армия кратистоса стала добычей адинатосов — пан Бербелек на мгновение обращает взгляд на созвездие Быка — именно там должны на место Свято вида войти соседствующие Силы: Короля Бурь и К’Азура. Если кто считал, будто бы удачное замыкание Цветка означает викторию, тот ошибался: если арретесовый кратистос не погибнет, подобный глубокий прорыв человеческих кратистосов в его морфу может закончиться превращением Лунного Флота во Второй Арретесовый Флот.

Тем временем, цветок замкнут уже настолько плотно, что короны кратистосов находят одна на другую, проникая в себя. Некоторые отступают, чтобы не сражаться один против другого. Курс «Мамеруты» был избран таким образом, чтобы пан Бербелек влетел в центр Арретосового Флота под антосом Госпожи.

Цветок захлопнулся так плотно, что пан Бербелек может невооруженным глазом видеть флот адинатосов, и он уже не представляется всего лишь волокнистым клубком теней на фоне звезд. С момента загорания Юпитера, пространство битвы залито шершавым, ржаво-кровавым сиянием; каждый объект обладает двумя формами: до-юпитерианской, в которой мерцает всеми оттенками багрянца; и после-юпитерианской, в которой плавится в темную массу без четких краев.

Пан Бербелек планирует в пасть карминового левиафана, левое крыло пламенно горит, правое крыло — в тени.

Флот Искривления в Форме Иллеи Коллотропийской проявляется в виде лавы геометрических китов, величиной в множество стадионов звездных рыб с округлыми челюстями из разогнанной ураноизы. Киты плюются из-под мозаичных жаберных щелей спиралями пыра, которые сжигают пикирующих на чудища гыппырои; рытеры же распарывают их брюха из магмы, делая разрезы в соответствии с параллельными эпициклами. Та же самая часть Искривленного Флота, когда проходила через антос Маузалемы, явился глазам экипажа «Мамеруты» хрустальным лесом-городом со структурой, соответствующей капиллярным линиям Маузалемы. А перед тем это был рой космических ифритов. Еще ранее — его вообще нельзя было описать.