Чтение онлайн

— Мы добрались до границы.

— Лучше, начни записывать свои сны, эстлос.

13 Секстилиса. Мы встали над Черепашьей. На южном берегу открывается царство Кривой Формы. Течение быстрое, река глубокая. Строим плоты. Какоморфия начинает влиять на людей, ночью два воина Н’Зуи срослись спинами, позвоночники выгнуло спиралью. Н°Те проводит племенные ритуалы. Я решил отвести главный лагерь на несколько десятков стадионов к северу, снова в глубину джунглей; Н’Зуи вырубают тропу, здесь же оставим только пост у парома. Зайдар перед рассветом вскарабкался на вершину деформированного бальзамового дерева; говорит, будто видел огни, там, в глубине Сколиодои. Может, и вправду, город. Шулима желает идти, чтобы увидеть собственными глазами. Естественно, я иду тоже; как бы я мог отказать? Так что вяжем плоты.

Пан Бербелек первым поставил ногу на земле Кривых Стран. Он не оглянулся на плот, на гребцов Н’Зуи, взболтанную поверхность Черепашьей Реки, на Шулиму, Зуэю, Зайдара и Шебрека, перескакивающих за ним на крутой берег; он поправил заплечный мешок, баклагу и заброшенный за спину кераунет и, отвернув рыктой заросли, вошел в сколиотические джунгли. На основании ночных наблюдений нимрода были установлены направление и расстояние: предполагаемый город какоморфов должен был находиться в стадионах восьмидесяти к югу от Черепашьей.

Река называлась так, потому что когда-то здесь и вправду буквально роились болотные черепахи; в настоящее же время то, что выползало из нее на сушу, представляло собой асимметрические слепки грязи, гальки и зеленых мышц, скрученных из подгнивших водорослей. У некоторых из этих созданий был даже панцирь — из черного льда, таящего в солнечных лучах, и по несколько лап. В грубо обработанных башках скрежетали каменные мозги.

Пан Бербелек определил для экспедиции жесткие временные рамки: если они не дойдут до цели в течение трех дней, то вернутся, не смотря ни на какие обстоятельства. Восемьдесят стадионов по джунглям — это серьезный вызов даже при плоском керосе. Желание вступить в страну таинственной морфы выразили практически все участники джурджи — только Вероны и Ап Рек не были настолько уже любопытными — но, поскольку Н’Те решительно отказался посылать своих воинов за реку, экспедицию пришлось ограничить вылазкой нескольких человек. Вот когда они обнаружат надежную и безопасную дорогу, можно было подумать и о массовом переходе. Конечно, пан Бербелек мог бы непосредственно нажать на Н’Зуи, только он предпочитал не пробовать; какого бы успеха он тут не достиг, раньше или позднее заплатил бы за него потерей части отряда. Игра не стоила свеч, негров и так уже становилось меньше, как и предсказывала эстле Амитасе. Еще в Марабратте какоморфия коснулась ховолов и хумий: они не хотели есть, их копыта запускали корни в сырую землю, пришлось их на ночь загонять на камни. Рога ховолов за ночь выгнулись в удивительные формы; Папугец рассказывал, как Н’Зуи пытаются по их конфигурации прочесть послания богов; дело в том, что сами негры привыкли уже морфировать рока своего скота, их форма соответствовала Форме племени или рода. Зато длинная шерсть хумий начала выпускать пурпурные бутоны. За время путешествия к Черепаховой они превратились в асимметричные цветы. Ночью на них слетались светящиеся насекомые, которые вдыхали храпящие негры. Один их них поперхнулся и умер во сне; Мбула Коготь потом вскрыл его и вынул легкие — те светились настолько ярко, что приходилось прикрывать глаза. Гауэр Шебрек выкупил легкие покойника у Того, Кто Откусывает за пару драхм. На белых какоморфия пока что не особо действовала, их Форма была сильнее — опять же, большая часть из них была аристократами. Пан Бербелек опасался за Порте с Антоном, и за молодежь: Алитею, Клавдию, Абеля. Это, в основном, по их причине он приказал удалить лагерь джурджи от берега Черепаховой. Пускай поохотятся в северных джунглях, там тоже имеется множество самых разнообразных какоморфов: буквально только что Ливий зарубил деревянную обезьяну с змеиными лапами. Похоже, что кераунет в этой чащобе не слишком и пригоден. Зайдар раздавал охотникам копья, мечи, ножи. Вот она — джурджа: лицом к лицу с чудищем, с напряжением всех мышц, с кровью на лезвии — его или твоей. Если, конечно, чудище истекает кровью: от обезьяны только щепки летели. В спине у нее было небольшое дупло, и в этом дупле она несла небольшую обсидиановую фигурку — яйцо с колючками. Тобиас спрятал его в своих вьюках. Ночью фигурка исчезла, кто-то должен был украсть.

Пан Бербелек шел через Искривленные джунгли ровным, спокойным шагом, глядя под ноги, обходя корни деревьев и узлы лиан, стараясь ступать по голой земле и камням — что в джунглях практически невозможно. Тут же его опередил нимрод: он будет вести, единственный, кто никогда не теряет ориентации. Шебрек, правда, захватил с собой компас. Уже вскоре небо полностью было заслонено плотной крышей джунглей: спутанными, сбившимися, сросшимися кронами деревьев и того, что заняло здесь место деревьев. Подданный вечной пытке керос деформировал любые формы. Здесь не было уже ни единого растения, ни животного, на которое Иероним мог бы указать и с уверенностью сказать, что оно принадлежит к тому-то или иному виду, что называется оно так-то и так-то. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границы языка. Теперь следует искать приближения в соединении, обращении и деформации известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вытолкнутая из под земли на шестьдесят пусов, вытянувшаяся к небу конечность захороненного под джунглями великана. Или: не лиана, но выгнувшийся язык пламени (к тому же, обжигающий при касании). И другая лиана — напряженная жила, в которой пульсирует темное месиво. И рядом еще одна лиана — локон людских волос длиной в стадион. Или: птица с шестью крыльями. (Зайдар подстрелил его. Птица упала; тут же воскресла и сразу же закопалась под ствол крокодилового дерева). Или же: укоренившиеся валуны, откладывающие яйца. Шебрек не закрывал своего альбома уже ни на секунду.

Пока всяческие какоморфные хищники их обходили. Зайдар шел спереди, Зуэя сзади. Лишь бы только ничего не выскочило прямо из джунглей, не выпрыгнуло сбоку, не схватило за ногу, не напало из-под земли… Нет, только не думать об этом! Жертву можно узнать точно так же, как и раба — вроде бы ничем и не отличаются, но достаточно глянуть, и тебе уже известно: вот этот проиграет, а вот этот поддастся.

Шулима шла сразу же за Иеронимом, равняясь с ним, когда джунгли позволяли это.

— Все, как ты хотела: вместе в самую глубь Сколиодои.

Та легко усмехнулась.

— А ты нет?

— Ты же хотела, чтобы я хотел.

— Бедняжка. Что же такого я с тобой сделала. А ведь сколько развлечений ожидало тебя в Воденбурге и Валь де Плуа.

Иероним расхохотался так громко, что даже нимрод на него оглянулся. Но пан Бербелек чувствовал, как вместе со смехом извергает из себя в эти мрачные джунгли какую-то флегму души, злую желчь, как он выплевывает старые струпья и гнилую кровь. Не останавливаясь ни на мгновение, он притянул к себе Шулиму и поцеловал. Неужто она и сейчас упиралась? Дело в том, что впоследствии он даже не мог и вспомнить, хотя, ему было плевать — Форма принадлежала ему. Оторвавшись от губ женщины, он инстинктивно смахнул у нее с груди песчаного комара, который уже пробивал бронзовую кожу, добираясь до крови.

Все были в шальварах с узкими штанинами и в высоких сапогах. Уже через пару минут пот начинал стекать по спине и торсу. Пот привлекал насекомых Сколиодои будто мед — пчел; а, может, это и были какие-нибудь какоморфированные пчелы. Люди убивали их, лишь только те садились на кожу. Иногда насекомые умирали от одного удара, но иногда приходилось давить с большими усилиями: слизни с крыльями бабочек, стрекозы с железными туловищами, пауки с ледяными костями. Шулима сняла с шеи Иеронима черную гусеницу, сегменты тела которой были заполнены аэром — она плавала в воздухе, то сворачиваясь в бублик, то разворачиваясь. Может быть и следовало накрыться какой-нибудь курткой, толстой рубахой, льняным химатом — но было слишком уж жарко, повсюду царили страшная сырость и духота.

Чем дальше к югу, тем стихии смешивались сильнее. Вскоре уже все кашляли, выплевывая собирающийся во рту песок: стеклянистые дробинки поднимались в воздухе, поблескивая в полутьме — калечащий кожу твердый туман. Воздух пах, да и на вкус напоминал старую горелую падь. Видимость ухудшалась. Вода стекала по стволам деформированных деревьев, била вверх из скрытых источников спиральными фонтанами, захватывая с собой камни, ветки и мелких животных; кроме того, она катилась по тропкам каплями величиной с собаку: сплющенные шары мутной жидкости, шастающие по мрачной чащобе то тут, то там, отражающиеся от помех, заползающие на склоны. Пан Бербелек пробил одну из них своей палкой. Та зашипела и разлилась грязной лужей. Да, это была вода, гидор, но не в Форме Воды. Что же касается Огня, то вскоре они пересекли какую-то очередную тайную границу Сколиодои, и с тех пор у большинства замеченных ими животных шерсть состояла из миллиона малюсеньких язычков пламени, шкура была из огня, панцири — из лавы, все они светились в темноте демоническим блеском. Таких какоморфов они замечали без труда, особенно, когда те достойно проплывали у них над головами сквозь ту взвесь аэра, гидора и ге, что исполняла тут роль воздуха. Иногда какое-то из созданий срывалось в резкий полет, скачок, бег — цап, и хватало свою жертву. Одна из этих несчастных взорвалась словно осадная мина, на охотников просыпался трупный дождь, струя же воздуха между какоморфными деревьями запылала зеленью.

Очень скоро видимость снизилась до двух десятков пусов, через воздух нужно было прогрызаться, ноги грязли в болотистой грязи, джунгли ухали, трещали, гремели, клокотали, рычали, стонали, шипели, всхлипывали, хохотали, шептали непонятные слова. Мимо них достойно проползла громадная змея, скатанная из воды и огня. Все смешивалось со всем, границы затирались, мир превратился в одно какоморфное сборище.

— Привал! — крикнул пан Бербелек.

Они уселись на стволе медной рыьы. Под кроной газовой пальмы висел пламенный гиппопотам, из его пасти скапывали прозрачные камни — пришлось подвинуться, потому что те, разбившись, взрывались прожигающим кожу снегом.

Гауэр Шебрек начал ругаться на чем свет стоит, выяснив, что не может отложить карандаш, тот врос ему в кости, теперь у софиста на правой руке было уже семь пальцев.

— Кто еще?

Шулима прошла вдоль ствола. У Гауэра вдобавок что-то было не в порядке с ушами, оттуда лилась липкая жидкость. У Зуэи ребра проросли сквозь кожу — симметричные гребни из черного стекла. Зайдар не мог снять свой заплечный мешок — ремни спутались с мышцами на спине. В бороде у него выросли алые цветы. Заметив это, он хотел было ругнуться, но не смог; оказалось, что потерял голос. Нимрод захрипел — из уст посыпались белые перья, настоящая метель тяжелого пуха. Облако тут же поднялось в воздух, на десять, двадцать, тридцать пусов; там, в высоте, дыхание Зайдара сгорело на брюхе гиппопотама. Чудище зевнуло — хррррзззррр! — и фонтаны снега! Амитасе теперь склонилась над Бербелеком, повернула, попросила поднять руки. Он ожидал самого худшего, но эстле не удалось обнаружить никакой аберрации. Она молча покачала головой. Под самый конец она сама сняла груз и одежду — пока что и она тоже держалась в Форме.

— Как ледако мы залишли? — обратился пан Бербелек к нимроду.

Ихмет показал на пальцах: пятнадцать.

— Пятнадцать стадиотов? Это флохо.

— Ну, не знаю, — Шулима подняла голову. — Мне так кажется, уже симнеет.

— Так мы лишли целый пень? Незвоможно.

Решили вынуть еду из мешков. Сушеные фрукты и сухари как-то еще сохранились, но остальное в большей или меньшей степени изменило внешний вид и консистенцию, отчасти даже принимая признаки жизни: вяленое мясо отскакивало, когда его касались ножом, лепешки выпустили колючие ростки. Но вода в баклажках, по крайней мере, оставалась водой.