Чтение онлайн

— Завтра приведу Алитэ, ей нужно найти что-то под свою руку, — сказал Авель.

Господин Бербелек поневоле скривился.

— Что? — воскликнул Авель. — Думаешь, не справится?

— А она когда-нибудь держала кераунет в руках?

— Нет. Точно так же, как и я. Научу ее. Это просто.

— Лучше всего вообще оставить ее в Александрии.

— Да ты шутишь. Эстле Амитаче едет — а ты хочешь удержать Алитэ?

— Эстле Амитаче. Ну да.

— И почему бы Алитэ не справиться? Потому что она самая молодая? Та племянница Верония ненамного ее старше, а ее ведь берут, верно?

— Да пусть Веронии хоть скорпионов жрут, мне-то какое дело? Я беспокоюсь об Алитэ. Одно дело салоны Александрии, другое — дичь какоморфной Африки. А если она запаникует в самый важный момент… Что же, все время держать ее в лагере?

— Знаешь, порой стоит рискнуть, чтобы Форма могла себя проявить, продвинуться в ту или иную сторону.

— О-хо-хо, господин Лятек прочитал книжку!

Авель широко усмехнулся, белые зубы блеснули в тени.

— Ты об Алитэ не беспокойся, вот если она останется в Александрии — так ты еще пожалеешь, что не взял ее с собой.

— Погоди, погоди, ты о чем? Тот арес Моншеб, да?

— Э, да что я там знаю. Спрашивай лучше у своей Шулимы.

— Яйца Зевса, если я здесь внезапно стану дедом!..

— Ну нет, черные травки она пьет всякую луну.

— Об этом вообще не хочу слушать!

Авель засмеялся, поднял к глазам кераунет; нажал на спуск. Громыхнуло. Кажется, он даже попал в щит.

«В час после заката стану ждать у задних ворот. Прежде чем отправишься, эстлос. Прошу. Анеис». Письмо было таким же, как и всегда, но у господина Бербелека отчего-то вспыхнула мысль о засаде. Но кому бы устраивать на него засаду, подделываясь под Панатакиса? Этого уже он не сумел вообразить.

И что я сделался таким осторожным? — ворчал он про себя, идя сквозь дворцовый сад, погруженный в теплую влажную темень. Мимо прошествовал молодой тропард, зеленые глаза мигом просверлили душу навылет. Господин Бербелек проверил кинжал в левом рукаве.

Но это, конечно же, был Анеис Панатакис — собственной неповторимой персоной.

— Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь, тысяча благословений для эстлоса Бербелека, о прощении молю, что в такую пору и в таких обстоятельствах, воистину, сгораю со стыда, но да покарают меня боги, если не попытаюсь отговорить тебя от этого, эстлос, боюсь за твою жизнь, ты не можешь теперь погибнуть, у меня бы сердце разорвалось, не можешь!

Сердце, как же, скорее банковский счет, — подумал господин Бербелек.

Он оттянул концессионера подальше от ворот, чтобы их не услышали мамлюкские стражники.

— Ты, собственно, о чем, Анеис? Говори по-человечески.

— Не езди.

— Что?

— Завтра выезжаешь на джурджу, ты ведь сам мне говорил, эстлос. Не езди.

— Да успокойся. Все ездят.

Панатакис дернул себя за бороду, сплюнул, перекрестился, левой рукой отогнал биотанатои, правую раскрыл для Аказы, затопал, нервно осмотрелся в ночи; наконец начал шепотом:

— Я говорил с Исидором. Да-да, Вол принял-таки Панатакиса. Исидор сокрушен. Напуган. Говорит, что это все из-за Кривых Земель. Едва только пошли слухи, и позже, после первых трофеев, привезенных из-за Черепаховой, а особенно в последние годы… Он пишет хронику, нанял софистеса, показал мне документы. С тысяча сто восемьдесят шестого, когда придворный медик Хуратов подтвердил первую какоморфию. Шлют своих шпионов, агентов, послов, крыс. Нанимают караваны как прикрытие. Выкупают целые компании. Он — первый на очереди, у него наилучший доступ. Для Александрии он слишком силен, никто не мог ему угрожать. Но теперь он получает такие предложения, которые не в силах ни принять, ни отказаться, его взяли в клещи. Эстлос, он говорил о царях, о кратистосах! Это подземная война, невидимая ни на шахматной доске политики, ни в шахматах денег. Джурджи — это, верно, тоже их придумка и навязанная аристократии мода, чтобы ездить туда, не вызывая подозрений. Да проклянут меня боги, если я знаю, для чего. Софистес Вола тоже может лишь строить предположения. Говорит о топоморфе, второй Аль-Кабе, месте самобытного извращения кероса. Но какая разница — они просто жаждут наложить на это лапу, гарантировать себе прибыль и исключительность. Та пажуба. Софистес говорит, что люди Аксумейских Кушихадов проводили там эксперименты, посеяли за Сухой коноплю, а из нее вместо смолы гашиша потек сок пажубы. А теперь пажубовый сок расходится по миру; но, чем дальше от Сколиодои, тем меньше его сила. Другие думают, что туда сбежал кто-то из изгнанных кратистосов, что обезумел, умирает, поддался джунглям, и это — антос его смертельного безумия. Или что родился новый, от нечеловеческих дикарей, тех варварских негров, а силен он настолько, что, еще будучи младенцем, оттиснулся на всем крае той неслыханной морфой и —

— Анеис, ты сам себя послушай: Вол заразил тебя своим ужасом, теперь ты разносишь его, словно трупный смрад. Ты ведь прямо от него, верно? Ступай лучше проспись и забудь обо всем этом.

— Эстлос!

— Ступай, ступай, — господин Бербелек повернулся к воротам.

— Гауэр Шебрек из Вавилона, не езди с ним, эстлос, Вол клянется, что он шпион Семипалого; если он подумает, что ты хочешь —

Господин Бербелек, раздраженный, ускорил шаг. Он не знал, сколько в бормотании Панатакиса правды (наверняка нисколько), зато знал, что дальнейшее выслушивание сей литании страха и вправду оставит в нем длительный осадок Исидоровой трусости. А не в такой форме надлежит отправляться в джурджу.

Он возвращался во дворец сквозь темный сад и в задумчивости забрел в лабиринт узких аллеек над берегом озера. Топография соответствовала нынешнему состоянию его ума. Куда ни свернешь — лишь тени, тени; изредка пятно лунного сияния, да и оно подозрительно. Свет Госпожи нашей. Если Шулима и вправду имеет что-то общее с тем культом и хочет использовать для его целей какоморфов Сколиодои… А как она хочет использовать меня? Не скоро представится ситуация с такой Формой, как тогда на озере, чтобы сумел спросить Шулиму откровенно; а пока я обречен на подозрения и домыслы. А ее планы, скорее всего, охватывают также и Алитэ, я ведь точно не ошибусь, сказав, что именно Амитаче подтолкнула ее к тому молодому аресу из Теба. Или для Шулимы это просто каприз, не стоит приписывать женщинам слишком большой предусмотрительности, потом мы проявляем себя глупыми одержимцами. В любом случае, арес возвращается в Верхний Эгипет, Алитэ едет со мной, это может оказаться не такой уж и дурной идеей, сколько раз у меня был случай поговорить с нею с глазу на глаз, поработать над Формой отца и дочери? Ни разу, собственно. Передам им документы доверительных фондов; это будет хорошая оказия. Написать завещание тоже неплохая мысль. Верно говорил Ануджабар: если не для детей и не для жизни посмертной, то зачем вообще стараемся, зачем копим богатства и добро преходящее? Ибо такова наша природа, только поэтому. А поскольку человек в силах измениться по своему желанию —

Кто-то крался сквозь темные аллеи, тень среди теней, хрустнула ветка, завозилась птица, зашелестела акация — господин Бербелек остановился, оглянулся, отступил и выглянул из-за ствола — худенькая фигурка вошла в пятно серебряного блеска, подвернув юбку, — женщина — встала на колени, несколькими быстрыми движениями разгребла землю, вынула из-за пояса длинный свиток, сунула в ямку. Прихлопывая обратно сухую землю, склоненная — волосы длинные, распущенные, грудь маленькая, — бормотала что-то голосом то громким, то тихим, не поднимая головы. Господин Бербелек подошел ближе; ладонь сама собой нашаривала рукоять кинжала. Слова были греческими, акцент твердым, да и сам голос показался ему знакомым — в шепоте, пении и крике узнать труднее всего.

Женщина повторяла речитатив наново:

— Приди ко мне, Господин, Тоций, как зародыш входит в лоно женщины; приди ко мне, Господин, Тоций, кто собирает пищу богам и людям; войди в меня, Ибис, Гебаний, и морфой своей свяжи — Давида из Моншебов, сына Малит, его глаза, руки, пальцы, плечи, ногти, волосы, голову, стопы, бедра, желудок, ягодицы, пупок, грудь, соски, шею, уши, зубы, губы, бороду, глаза, лоб, брови, лопатки, нервы, кости, жир, член, ноги, здоровье, доходы, прибыль, славу, имя, морфу, свяжи в том пергаменте! Чтобы отныне навсегда, ест ли, пьет ли, работает, сражается, разговаривает, отдыхает, лежит во сне, днем и ночью, на солнце, в тени, в одиночестве или между людьми, чтобы всегда — думал обо мне, тосковал по мне, желал меня, никого другого, только меня, и, какая бы женщина ни захотела к нему приблизиться, пусть Давид, сын Малит из Моншебов, отвернулся бы от нее, от ее рук, глаз, груди, живота, срама, уст, внутренностей, тела и тени, имени и морфы, и сбежал бы от всякого места, всякого дома, всякого города, прочь, прочь, прочь, думая лишь обо мне. Ибо ты есть я, я есть ты, твое имя — мое, мое имя — твое, твоя морфа — моя, моя морфа — твоя, я твое зеркало. Знаю тебя, Тоций, и ты меня знаешь. Я — ты и ты — я. Сделай это, Господин, — сейчас, сейчас, быстро, быстро, теперь, теперь!

Господин Бербелек медленно отступил, чтоб ни звуком, ни движением не обратить на себя внимание Алитэ.

Садара, Ассадра Аль-Кубра: рай, пустыня, рай незавершенный. На борту «Восстающего», во время двухдневного перелета к Ам-Шази, господин Бербелек начал вести дневник джурджи. Писал по-вистульски. В полдень 10 Квинтилиса, когда воздушная свинья уже приближалась к восточным склонам гор Тибести, Иероним записал: «Если какую заслугу и должно вспоминать Иллее Жестокой, то — именно создание Золотых Королевств». День назад они летели над садарскими возвышенностями, двести, триста пусов над полями золотой травы, этой «пшеницы бедняков», тень воздушной свиньи скользила по ним, точно рука бога, что ласково оглаживает лоснящуюся шерсть. От горизонта до горизонта, сколько видел глаз, только волнующиеся на горячем ветру золотые нивы. Их даже никто не возделывает, это сорняк, таким его выморфировали текнитесы флоры Иллеи: чтобы выжил даже в пустыне, чтобы превращал каменные склоны в цветущие луга.